О ВРЕМЕНИ О СЕБЕ

Архив 201211/02/2012

Осенью прошлого года вышла в свет книга талантливого журналиста и переводчика Каринэ ХАЛАТОВОЙ “Они любили Армению” — сборник интервью разных лет с видными деятелями армянской и зарубежной культуры. Собеседники Халатовой свидетельствуют о себе, о времени, о людях, расположившихся в нем, и сквозь призму их творчески обостренного восприятия рельефнее выступают события прошлых лет, отчетливее звучат голоса эпохи.

Отрывки, предлагаемые читателю, датированы началом 1990-х — годы, которые очень многие из нас вспоминают не иначе, как с содроганием. Но в словах наших замечательных артистов нет ни горечи, ни разочарования. Они говорят о красоте и благородстве, трогательном и смешном, мечтах и фантазиях, подтверждая тем самым, что и в тяжелые времена можно и нужно думать о высоких человеческих и культурных ценностях.

Год 1992-й

Разве не смешно? — Такая трагедия! Ведь как грустно? — настоящая комедия

Браво! Чертовски повезло: передо мной — монозрителем — в течение двух часов разыграл театрализованное интервью талантливейший Мгер Мкртчян. (…) Фейерверк потрясающей мимики, многоголосая и многоликая человеческая комедия, мудрая снисходительность и разоблачение лжи, абсурда… “Вам смешно. Комедии вам хочется? — говорит он. — Но ведь нет просто комедии и просто трагедии. Мир, человек, жизнь, смерть — все и всюду трагикомедия! И я все это так и чувствую. Посмотрите-ка на злого человека, на негодяя, когда он ведет ребенка в детский садик. Как он смешон, и смешон, что он негодяй. Даже трогательно… Как можно рассказывать о смешном и не разглядеть в нем слезинки и наоборот — не улыбнуться в трагедии…”

ЯЧЕЙКА ЯИЦ ЗА РУБЛЬ

— Сколько со мной здоровается незнакомых людей на улице. Как в деревне, где друг друга все знают и здороваются при встрече. Но бывает, не просто здороваются, а еще и спрашивают: не узнаешь, не помнишь меня? У меня на это готовый ответ имеется: знаешь, вчера плохо спал, после застолья голова разламывается, лицо знакомое, а не припомню. “Ладно, — говорит, — а чей я сын, скажи?” — “Вардуш”, — отвечаю без заминки. А он: “Чего? Вардуш кто такая?”
А однажды поздоровался еще один незнакомец — “не узнаю ли я его?” — и узнал, что я плохо спал… Ладно, сказал, ничего, и хотел уйти. Тут я к нему пристал: “А все же, кто ты? Скажи, скажи!” — “Да ладно, чего уж”. — “Но кто же ты?!” И он уже отбивается от меня. “Кто, кто ты?!” — и за грудки его. “Да оставь ты меня!” И вынужденно объясняет: “Помнишь, на Новый год, 31 декабря, ты подошел к лимонадной очереди, и я там был. Вышел я из очереди и сказал, чтоб тебе лимонад отпустили без очереди…” Вот такой я узнаваемый.
Недалеко от нашего дома яйца продают. Подхожу купить ячейку. Ячейку дают, деньги не берут. Почему, в чем дело?
— Раз ты пришел сюда, значит, тут что-то есть, — объясняет продавец.
Сопротивляюсь, доказываю, что у нас за рубежом… то бишь, там, за рубежом бизнесмен никакой товар даром не дает, даже за 70 копеек. Заартачились, и он и я.
— Тогда, — говорит, — дай рубль.
Протягиваю рубль.
— Распишись на нем.
— А, это уже дорого! — и расписываюсь.
Может, он этот рубль в рамку вставит и на стенку повесит?

У ТАЛАНТОВ БУДУТ ТЕЛОХРАНИТЕЛИ
— Мгер Мушегович, вы часто бывали за границей. Неужели ни разу не возник соблазн остаться?
— Я был за границей и в молодые, и в зрелые годы. То, что в 30 лет не остался там, наверное, преступление. Должен был остаться. Ведь деньги, заработанные на моем искусстве, мне-то в руки не попадали. Место для талантливых людей было в Америке, а у нас — для посредственности, которые счастливо жили. В те годы ни один бездарь не пострадал. Звания, премии, машина, дача как знаки отличия для таланта были унизительны. Звание чуточку давало возможность чувствовать себя лучше, не быть, скажем, изгнанным из театра…
Но сейчас талант будет нарасхват, даже 5-12-летний талантливый ребенок, потому что будет денег стоить. Будет нужен продюсеру. А кто был продюсер? ЦК и прочие. У таланта будут телохранители.
(…) За границу я ездил уже зрелым человеком, популярным артистом. А за рубежом ведь очень не любят, когда знаменитый человек покидает родину — о нем нелестно отзываются. К приезду простых смертных относятся снисходительнее — приехал хлеба ради, ну и Бог с ним. А знаменитость разве не знает, что она принадлежит не себе, а народу? Не получила звание депутата, обиделась и приехала? Вот как они рассуждают. Я спрашивал: “А что будет, если я, допустим, останусь в Лос-Анджелесе?” Мне отвечали: “На следующий же день никто не придет на твои выступления”. — “Почему?” — “А потому, что мы любим тебя, потому что ты там, вся нация там. Тебя оттуда должен вызвать немец, француз, и это делает тебе честь…”

ОТ ОДЕССЫ ДО БОСТОНА — ПУТЬ В ПЯТЬ ЛЕТ

Как-то во время съемок в Одессе ко мне подошел молодой усатый армянин, назвался Рубиком. Он был слегка навеселе, пригласил в ресторан. Угощал меня, потратился. Я поинтересовался, а что он делает в Одессе? Тот рассказал, что у него здесь забегаловка, где он готовит и продает кебаб… Наутро я просыпаюсь в гостинице и вижу — нет моих часов “Ориент” и парня Рубика тоже не видно. Поинтересовался у дежурной, не заглядывал ли ко мне парень по имени Рубик. Оказалось, заглядывал он ко мне утром, а потом исчез.
Съемки продолжались еще два-три месяца, но владелец кебабной так больше и не появился. Этот и смешной, и грустный случай произошел лет пять назад, а еще один — совершенно недавно. Я выступал с гастролями в Бостоне, и местные армяне после каждого спектакля устраивали банкеты для своих соотечественников, на которых мужчины красовались в смокингах, а дамы были строго разодеты. Обычно для тамошнего зрителя стараешься играть особенно хорошо: во-первых, за границей через каждые пять дней получаешь по пять тысяч долларов в конверте, во-вторых, не хочется ударить лицом в грязь, ведь благодаря хорошей игре артистов-соотечественников армяне гордятся своей нацией перед иностранцами.
На банкете я обратил внимание на симпатичную, нарядно разодетую супружескую пару, познакомился с ними. Когда заиграла мелодия белого танго, жена пригласила меня на танец, после которого я подвел ее к мужу и, извинившись, отошел от них. Чуть попозже, отправившись в туалет, я застал супругов в коридоре. Он подошел ко мне и сказал:
— Я знаю, ты утром уезжаешь. С нами ничего нет, чтобы подарить тебе на память. Вот моя жена хочет подарить твоей жене свою цепочку с Нефертити и просила передать тебе.
Я стал отнекиваться, он настоял на своем и еще достал из кармана часы на цепочке из белого золота, было видно, что вещь антикварная.
— А это, — говорит, — тебе от меня на память.
— Ну что ты! Не надо!
Он заставил взять подарок, мы попрощались. Когда я отвернулся, направился к туалету, он вдруг окликнул:
— Мгер! Гляди. Вот твой “Ориент”!
— Рубик! — крикнул я.
Это был тот самый одесский Рубик. Мы обнялись, расчувствовавшись. И вот что он рассказал. Не было у Рубика никакой кебабной, и денег тоже. Его жена связалась с каким-то мужчиной, и тогда он все бросил в Ереване, прихватил немного денег и подался в Одессу, к другу. Он предложил Рубику работать грузчиком на пароходе, на котором потом переправился бы за границу, спрятавшись в мешке. Однако как раз перед самым отплытием Рубик пропил со мной свои деньги.
— А наутро, — рассказал Рубик, — я пришел с тобой проститься. Но ты так сладко спал, что не хотелось тебя будить. Увидев “Ориент”, я решил взять его вместо автографа. Мир тесен, я бы рано или поздно встретил тебя и отблагодарил…
Рубик немало настрадался, пока не обосновался в Бостоне, у него наладились дела. Вскоре женился на этой прекрасной даме, отец которой был богатым человеком, владельцем завода. Я попросил его вернуть “Ориент”. Но Рубик сказал: “Не отдам, ни за что!”

ФРУНЗИК НА ПРИЕМЕ У МГЕРА

— Я задумал сюжеты о Мгере и Фрунзике. Вот как они общаются в одном из фрагментов.
Фрунзик пришел к Мгеру. Мгер сидит у себя в кабинете, у него звание, у него популярность. Мгер серьезный, Мгер — народный артист, он хочет сильное государство создать, он достигнет независимости. Фрунзик наивный, разбитной, из застойных времен. Входит, говорит: “Можно, Мгер?”
— А, ты? Да.
— Я хотел попросить…
— Да, да…
— Знаешь, у меня…
— Да, да, да.
— Да, да…
Фрунзик спрашивает, а Мгер в ответ: да и да.
— Ты что заладил: да, да!
— Да!
— Сдурел что ли!
— Да! Да!
И к Мгеру приближается камера, устремляется прямо ему в голову, полушария раскрываются, а там — Лорис Чкнаворян дирижирует: “Да-да, да-да, да-да!”
— Мгер Мушегович, можно внести уточнение?
— Да.
— Это то самое “да, сказанное независимости, когда надо было выбирать между “да” и “нет”?”
— Ну да! Да! — подтверждает Мгер Мкртчян.

НЕ ПРЕКРАЩАЙ ГОЛОДОВКУ

— Разве во время фигурного катания больше всего вам не нравится момент, когда спортсмены падают? Смешно. Комедия и рождается из неправильного, из ошибки. Зритель может воскликнуть: “Ай, упал!”. Его волнует собственное чувство, он себя рассказывает. Или сообщают печальную весть: “Слышал, Аветик Исаакян скончался?”. Отвечает: “Что ты говоришь!” — и человек где-то хорошо себя чувствует, что так сказал, что его услышали. Нет, он не садист, в нем заговорила потребность в человеческом. Разве не смешно?
Такое же проявление чувств я наблюдал на Театральной площади во время голодовок. На Театральную площадь ходят под ручку муж с женой. Я знаю, они не любят друг друга, хотя друг другу говорят “ку-ку”, “писик”, но не любят и скрывают это. Я наблюдал за ними. Они подходят к голодающим. Жена говорит: “Ах, ах, бедняжка, посмотри…”. А он: “Ладно, писик, не надо…” Это они о себе рассказывают. Если многие и не увидят, не услышат, то ничего, они для себя делают. Мол, вот какой я чувствительный, добрый, чуткий.
А знаете, что это такое, когда тебя масса народа слушает? Артисту это хорошо знакомо. Парень у микрофона, который получил право и такую возможность сказать массе людей: “три шага назад…”, он же ночами не спит. Он лежит в постели и думает, когда же рассвет, чтоб пойти к микрофону и что на сей раз сказать. Он лежит, и одеяло кажется ему коротким, и ноги у него удлиняются… Знаете, какое удовольствие привести в движение людскую массу…
В дни голодовок меня и других просили подойти к голодающим и отговорить их голодать. Другие подходили, предлагали, увещевали, советовали, мол, хватит, вот Нжде говорил… А Андраник… Вардан Мамиконян… вы нам нужны и прочее. Голодающие не подчинялись, упорствовали.
Я подошел, сел рядом с голодающим. Он повернулся ко мне и говорит: “Товарищ Мкртчян, ты тоже решил, да?” — “Нет, что ты!.. Вдруг не вздумайте уходить. Стыдно. Сколько дней сидите, всего же семь. В Скандинавии Гоби 64 дня сидел, умер. В последнюю минуту у матери воды попросил, не дала она. Ты не умирай, но семь дней это пустяк. Держись!” А он взмолился: “Да не могу… у меня же язва…” Смешно? Грустно? Комедия это или трагедия?

Год 1993-й

«С жизнью я на «ты», и, мне кажется, это взаимно»

К кому, как не к Армену Хостикяну, армянскому комедийному артисту, любимцу публики, обратиться с вопросом: ну, почему в изматывающую блокаду мы умудряемся смеяться? Я лично от нечеловеческого и бесчеловеческого быта отгородилась шуткой и юмором, подбирая вокруг себя не только бесхозные ветки, но и смешинки — теплые снежинки.

— …Сила нашего народа в его исторической, генетической, многовековой живучести — наперекор и вопреки. А иначе нас давно бы на свете не было… Как раз сегодня, незадолго до вашего прихода, мой сын говорит: и все-таки, папа, крепкая сила в нас сидит. Что ты имеешь в виду, спрашиваю. Смотри, говорит, в разделенной между Персией и Турцией, в лишенной государственности Армении вдруг находятся люди, ученые-мхитаристы, которые покупают маленький остров св. Лазаря и начинают изучать и писать о происхождении армянских слов, составлять словари.
— Это тогда, а теперь — не утрачиваем ли мы нравственный свой облик, силу духа, не опускаются ли у нас руки?..
— Нет, нет! Что и говорить, живем мы в страшно ненормальных условиях, но ведь не отвыкли от юмора, от смеха…
В первые дни после землетрясения я попытался выехать в Ленинакан. Не смог себя пересилить — от этого запаха вывороченного асфальта, растерянных людей. Нервы сдали, я повернул обратно. Через некоторое время директор кинотеатра “Россия” отправила меня в санаторий между Сочи и Адлером к ленинаканским детям, раненым, покалеченным, оставшимся без родных. Приехав, я дня два мучился, не знал с чего начну, что говорить буду? Утешать их? Горевать? Читать патриотические стихи? Юмора и смеха у меня и в мыслях не было. И вот когда я ступил на сцену, вы бы видели, что произошло? Огромный зал то ли взвыл, то ли разразился необычным смехом — такого я еще не слышал: у-а-и-и-а-у-у-у — какой-то экстремистский смех. Я воодушевился и понял: от меня ждут смеха. И я начал…
Месяца через три-четыре я вновь с труппой поехал в Ленинакан. У всех на душе кошки скребли при взгляде на раны распятого города. Вхожу в театр. Он точно крепость — стоит, не дрогнул. Внутри у меня все клокочет, ком к горлу подступает, но сдерживаюсь. Заглянул в первую гримерную, а там Артюша Геодакян, артист Ленинаканского театра. Он потерял всю семью и устроился жить в гримерной. Тут я не выдержал, слезы навернулись на глаза, я поспешил уйти, скрыть свое состояние. Слышу, меня окликают в коридоре: “Товарищ Хостикян, приготовьтесь к выходу”.
Выхожу на сцену и… Передо мной зритель, который ничего общего не имеет с разрушенным городом. Дамы разодеты, в украшениях, мужчины в костюмах, при галстуках. Я стал аплодировать ленинаканцам, они — мне. И я обратился к ним: мой уважаемый Зритель, я знал, что в Ленинакане меня ждет особый зритель. Но не ожидал встретиться со зрителем, который пришел на праздник, чтобы сказать: мы были, есть и будем. За что вам спасибо… Мы приехали на два дня с шестью концертами. Но играли двадцать дней по три раза в день. Играем и играем, и народ валом валит. Так что решили бежать — неудобно уже было. Я пообещал потом приехать…
Позавчера мы отложили нашу с вами встречу, потому что я ездил с труппой в Чаренцаван. Казалось бы нелегкая блокадная жизнь и до театра ли чаренцаванцам. Однако зрители ломились на спектакль. Места не было не только сесть, но и встать. Вдруг из зала какая-то женщина кричит мне: “Товарищ Хостикян, сделайте что-нибудь, там ребенка сейчас растопчут!..” И слышен крик ребенка… Люди пришли за смехом, им смеяться хотелось. Играли мы “Горстку смеха” Арташеса Калантаряна, три скетча. Три сеанса было.
И в этом и кроется армянское чувство юмора. Оно не позволяет довести себя до такого состояния, чтобы армянин забыл, что такое смех… Я утверждаю: не надо к слезам прибавлять слезы, изменить их горький вкус — пожалуйста, зритель тебе только спасибо скажет…

ГЛАВНАЯ РОЛЬ, или ПРОРОЧЕСТВО ХИМИКА ОВЕЯНА

— Армен Мисакович, когда и как случилось, что вы стали заменять слезы смехом, улыбкой? От матери или от отца передалось вам чувство юмора? Не заглянуть ли нам за кулисы вашего детства?
— В 1938-м, когда мне было восемь лет, отца репрессировали, убили. В 1956-м реабилитировали. Но еще при жизни отца я пережил свой первый большой артистический успех. В детском садике НКВД был поставлен спектакль, где я сыграл роль Петрушки. Запомнились маки, розы, фиалки на сцене и то, как меня после спектакля незнакомые люди подбрасывали в воздух. Директор школы имени Пушкина кинулся ко мне, сказал, что это — его ученик, подарил пенал, букварь. (Школу эту я посещал два года, потом перешел в армянскую показательную школу, которая стала называться школой имени Крупской.) Восхищенный моим Петрушкой, химик — запомнил его фамилию — Овян сказал отцу: “Мисак, твой сын будет артистом!” Отец обрадованно растрогался, мол, как может у ученого и педагога сын стать актером?
Помню, домой к нам часто приходила дворовая детвора, и отец садился на тахту, начинал рассказывать им разные увлекательные истории. Отличный был рассказчик. Умение рассказывать, увлечь аудиторию, наверное, передалось мне от отца. Мать у меня была юмористка. Всегда правильно оценивала ситуацию, понимала, где правда, где кривда. Но после того, как отца забрали, я часто заставал ее в слезах. Тогда я и стал делать все, чтобы ее развеселить. Моей главной ролью в жизни было осушить слезы матери. И у меня это получалось: она вытирала слезы и хохотала. Постепенно я стал веселить, смешить соседей.

АНТРАКТ, или ШИПУЧИЙ СМЕХ

— Армен Мисакович, а давайте обменяемся анекдотами из нашей жизни? В разгар трудной блокадной поры я случайно наткнулась в магазине на хорошую белую волокнистую мочалку и на всякий случай приобрела ее за 20 рэ. Стоящий рядом понурый мужчина, подозрительно вглядываясь в мочалку, заинтересовался: это что? Мочалка, говорю. “Мочалка?” — будто что-то хотел вспомнить. “А-а-а, мочалка!” — удивленно узнавая. “Моча-а-а-лка!” — блаженно-упоенно. “Э-э, мочалка!” — и махнул рукой, отошел в сторону, мол, лучше б не вспоминал.
— Приходит к мастеру посетитель, приносит починить испорченный холодильник. Мастер ему говорит: придешь в следующую пятницу — заберешь. Приходит. Починить холодильник не удалось, говорит мастер, приходи в следующую пятницу, сделаю тебе хороший самовар — заберешь. Приходит, ну что, говорит, готов мой самовар? Нет, говорит, не получился, приходи в следующую пятницу, сделаю тебе хорошую джезву, пей из нее кофе. Приходит в следующую пятницу: ну что, могу хоть джезву забрать?! Нет, не можешь, говорит мастер, не получилось. А что получилось?! — взорвался посетитель. Шипучка, говорит. Это еще что?! Это маленькая круглая железка с длинной ручкой. Держишь ее над огнем, накаляешь докрасна, берешь и опускаешь в ведро — так шипит, так шипит!
Вот так и у нас получилось. О чем только мы не говорили: независимая Армения, рыночная экономика, цивилизованное государство, развитые страны, Америка, Япония… А в итоге — шипучка. А что мы из нее сделаем — не знаем.

“Т-С-С-С, ХОСТИКЯН, СТРЕЛЯТЬ БУДУТ”, или НЕ ХОДИ В БАНЮ НАГИШОМ

— В один прекрасный день в нас начали стрелять в одном из сел Мартунинского района. Мы должны были выступить в райцентре. Но за нами пришли посланцы из села, попросили сыграть у них. Мы там как-то выступали. Условия кошмарные. На крохотной сцене едва умещаются семь актеров, кулис нет, в стене брешь, из которой мы выходим. Но мы согласились.
В спектакле “Наполеон Коркотян” есть забавная сцена в бане, где мужчины в пестрых трусах 30-х годов, по пояс голые, парятся и говорят о своих делах. Администратор предупредил нас не вольничать, сексуальных фраз не произносить. Ладно. Во время спектакля на мгновение потух свет и снова включился. Мы кончили играть под шум оваций. Зритель стал выходить из битком набитого зала. Воздух спертый. Я тоже поторопился поскорее выйти, подышать чистым воздухом.
Вдруг подходят “хорошие” парни деревни и давай понукать зрителя: “Поживей, давайте, выходите, выходите! А ты, Хостикян, останься в зале!”. Народ вышел, и один из них спрашивает: “Ну что, Хостикян, доволен, небось, собой?” — “А что, вас, наверное, расстроила сцена в бане?” — “Молоток! Почувствовал, что не по-людски поступил!” — “А что, собственно, не понравилось? Вид в трусах, что ли?” — “Молоток! Я же купил пять билетов: жене, матери, своячнице, дочери, теще! Ты это понимаешь?” — “Да, понимаю, но не понимаю, чего ты нервничаешь!” — “Мужчины в трусах — вот почему нервничаю!” — “Послушай, есть у вас пляж?” — “Да”. — “Здесь, в Севане, купаются?” — “Купаются”. — “В чем? В брюках? Баня же! Если хочешь знать, и трусов этих не должно быть!” — “Я дом свой так построил, чтоб жена на озеро не глазела”. — “Ну и что? А телевизора у вас в доме нет?” — “Есть”. — “А по телевизору голых и полуголых людей не показывают?” — “Показывают, но я всем запрещаю, марш, говорю!” — “Ну вот что, приятель, так и быть, ты на этот спектакль больше не приходи. А если с другим спектаклем приедем, приходи ко мне, скажу, есть в нем мужчины в трусах или нет”. — “Издеваешься, да?” — “Нет, я серьезно”. — “Помнишь, свет на сцене погас. Так это я потушил. За ружьем сходил, хотел всех вас, не глядя, перестрелять. Сволочи, удержали, не пустили”. — “Да что ты, больной, пьяный?! Ступай отсюда, ступай!”

РАЗМИНКА НА ПОСОШОК, ТО ЕСТЬ ПОСЛЕ ТРЕТЬЕЙ ЧАШКИ ЧАЯ

— Мои коллеги недавно видели вас и заинтересовались, в чем секрет, почему Хостикян совсем не меняется, такой же молодой?
— Скажите вашим коллегам, что я стараюсь дружить с добротой, тянусь к жизнерадостному, сторонюсь зла, во всяком случае, пытаюсь. Не сказал бы, что жизнь моя легкая — нет. Но с жизнью я на “ты”, и, мне кажется, это взаимно…
— Часто ли вы смеетесь, подтруниваете над самим собой?
— Очень часто! Когда берусь делать то, что не должен был делать. А жизнь нередко вынуждает поступать не по нашему желанию. Как мне не смеяться, когда моя трехлетняя внучка просыпается от холода и среди ночи возмущенно начинает митинговать в постели. Она у меня, кстати, замечательно рисует. На следующий день я, конечно, отправился покупать печку, на солярке…
— Что бы вы хотели сказать вашим зрителям и нашим читателям под занавес?
— Напомнить одну притчу. Жил-был тиран-правитель, который день ото дня повышал народу налоги: на землю, воду, воздух, хлеб… И каждый раз он осведомлялся у своих министров: ну, как живется-можется моему народу? Ему отвечали, что народ недоволен. Тогда, говорил он, еще повысьте. Народ протестует — повысьте еще. Народ плачет, страдает… Однажды, когда после очередного повышения налога он поинтересовался житьем-бытьем народа, ему доложили, что народ… смеется, веселится. И тиран тут же распорядился: прекратите увеличивать налоги!
Подготовила к печати
Ева КАЗАРЯН