О первых тропических милях

Архив 200910/10/2009

Пока погода медленно и верно подбирается к приходу осени экипаж яхты “Армения” начал марафонский марш-бросок по изнурительным тропикам. Ни много ни мало около 5500 миль. Не сахар, одним словом. Очередной репортаж Зория Балаяна о первых тропических милях.

КАПИТАНСКИЙ ПОДАРОК

Уже видны огни мексиканского порта Акапулько. Это значит все ближе и ближе перешеек — то бишь Центральная Америка с группой самостоятельных государств и гигантская коса, соединяющая Северную Америку с Южной. Места если не до боли, то до пота знакомые. Достаточно только подумать о них, как буквально пот прошибает. Это очень близко к экватору. Тропики. Тяжелее всех переношу тропики я. Привыкший долгие годы к морозам Камчатки и Чукотки, я вроде бы неплохо переношу и жару, но только не духоту. Меня ребята все время успокаивают, напоминают, что они тоже страдают. Психологически помогает. Одно есть утешение — до Бразилии нигде не остановимся. Панама не в счет. Это не остановка, это технологический процесс прохождения через канал и шлюзы. “Киликия” как плавсредство по части уюта на палубе в жару ничем от “Армении” не отличалась. Правда, там хоть было где постоять или посидеть. Когда же будущий капитан “Армении” Самвел Карапетян и его старший помощник Арик Назарян искали для будущей кругосветки яхту, то думали они не об удобствах на палубе, а о способности выдержать большие нагрузки и, конечно, о скоростных качествах.
И все же жизнь есть жизнь. Если не особые удобства и уют, то хочется, чтобы были хотя бы обычные условия. К примеру, как быть мне со своей вахтой. В каюте в жару дышать невозможно, не то что стучать на машинке. Только на палубе в кокпите. Кокпит — это небольшое открытое горизонтальное углубление. Как правило, таких бывает два. Один — для рулевого, другой — для экипажа. Посидеть, хоть малость поболтать. У нас, например, на “Армении” кокпит очень даже симпатичный и удобный, но для нормальной погоды. В зной, когда солнце вдобавок чуть ли не всегда висит в зените, — это пытка. Там можно работать или очень рано утром, или очень поздно вечером.
И вдруг капитан привез на борт (еще в Лосе) странный груз. Какая-то плотная ткань с торчащими никелированными трубами. Надо было видеть, как Самвел Карапетян и Мушег Барсегян, окруженные инструментами, что-то мудрят. Когда они закончили работу, мы ахнули. На длинном и узком столе устроили мою крохотную машинку. Капитан принес подушку, которая ему была уже не нужна. Это чтобы чувствовал себя в кресле. Я торжественно сел на свое место, чувствуя себя кумом королю. Надо мной — крыша, спасающая от палящего солнца. Что-то во всем этом было ханское. Но жестокий Арик испортил мне праздник. Поглядев исподлобья на меня, он ехидно бросил: “Ленин в шалаше”.
Правда, шалаш мой качку не отменяет. Как-нибудь я попрошу Гайка снять меня в шторм. Это будут не постановочные кадры, а сама жизнь. Ведь во время двадцатидневного перехода от Ла Пальмы до Барбадоса, работая без тента, я отправил более дюжины репортажей в Ереван и большие очерки в “Литературную газету” и “Деловой вторник”. Так что уют у нас, как и все в жизни, — понятие относительное. И все же уют — это хорошо. И он у нас есть.

В субботу 3 октября в полдень пересекли условную линию 23 градуса северной широты. Это было в пятидесяти милях от мексиканского порта Тодос-Сантос. Оттуда географически (на нашем маршруте) начинаются тропики. Можно поглядеть на любую карту и увидеть эту линию. Она проведена пунктиром. Так вот, начиная с этой точки теперь уже примерно пять тысяч миль будем беспрерывно находиться в тропиках. Южная линия проходит прямо по Сан-Паулу, где мы и должны остановиться по программе.
Пять тысяч миль при средней скорости 5-6 узлов (это чуть более десяти километров в час) если бог даст, мы одолеем за сорок дней. Можно пройти и за 20. Можно, если пройти со скоростью более десяти узлов. Но из опыта знаем, если Природа (оставим Бога в покое) дает “хороший” сильный ветер, скажем, десять дней, то столько же дает в другом месте “плохой” ветер, который отнимает золотые мили. Короче, более месяца надо жить и поживать в условиях тропиков. Остается, наверное, сказать несколько слов об этих самых тропиках. Это, думаю, и важно и нужно.
Чтобы было понятно, начну издалека. Земля вращается вокруг солнца не ровно (по своему экватору), а касательно, или, скажем, по шоферской терминологии, с поворотом. Вот термин “тропики” с греческого и переводится как “поворот”. Надо добавить, если бы не было этих поворотов, то был бы кошмар. Не было бы у нас с вами ни весны, ни лета, ни осени, ни зимы. Это прямо как если бы не было любви. Но, к счастью, Бог создал Землю одновременно вместе с этими самыми поворотами. Остальное уже легко понять. Уже было сказано, что линия тропиков проходит на 23 градуса севернее экватора и на столько же южнее. Они, эти линии (пунктирные) и определяют края тропического пояса. Ученые определили также, что именно там, в тропиках, во время летнего солнцестояния солнце находится в зените в полдень 21-22 июля на севере по знаку Рака. А вот на юге уже 21-22 декабря — знак Козерога. По этим знакам часто называют тропики.
Без этого пояса остановилась бы жизнь на самой Земле. Достаточно сказать, что возобновляется кислород благодаря тропическим лесам, особенно лиственным. Вот почему человечество обеспокоено тем, что в тропиках безжалостно вырубают тысячи и тысячи гектаров поистине спасительного живительного леса, не задумываясь над трагическими последствиями глобального масштаба. Увы, об этом больше пишут писатели, нежели говорят с трибуны ООН — хотя это прямая ее обязанность.
И вот мы начали этакий марафонский марш-бросок с бесконечными зигзагами и вынужденными длиннотами. Финиш, как я уже говорил, в Сан-Паулу. Расстояние от Северного солнцестояния (или тропиков) по прямой вертикали до Южного — 2760 миль. Но пройдем в два раза больше. Ибо половина маршрута проходит с Востока на Запад — горизонтально по карте. Что нас ожидает?
Скажу только, что есть такие термины, как “тропическая медицина”, “тропические болезни”. Факт этот сам по себе говорит о многом. Внутри тропического пояса есть еще “свой” экваториальный пояс. И вовсе уникальный регион. Так что будет о чем поговорить. Напоследок одна деталь. Если во всем мире в среднем осадков наблюдается от 200 до 1000 мм, то в Экваториальном поясе — до 10 тысяч мм. С ума можно сойти. Это уже прямо дышать не воздухом, а водой.
Что же нам нужно делать на этом тропическим участке пути? А ничего особенного. Идти как шли, как идут все. Главное, держать верный курс. Ах, если бы знали, как это сладко звучит для нас — держать верный курс.

ВААГН — ФИЛОСОФ ИЗ СЕВАНА

Я часто пишу и даже произношу вслух фразу: “Я с детства грешил стихами”. И уж коль речь зашла о грехе, то чего греха таить, печатали меня… Во время службы на флоте печатала газета “Страж Балтики”. В студенческие годы — “Рязанский комсомолец” и “За врачебные кадры”. В долгие годы работы врачом — “Камчатская правда”, “Камчатский комсомолец” и “Магаданская правда”. Вроде бы получалось. На мои стихи даже писали музыку. По всесоюзному радио пели мою песню (о плавании на лодках “Вулкан” и “Гейзер”). И все же, скажу без ложной скромности, чем взрослее становился, тем четче сознавал, что это не мое. Слишком высоко я ценил настоящую поэзию и при этом мне ужасно не нравились всякого рода рифмоплеты или, покультурнее, версификаторы. Короче, я поэтом не стал, но рифмами тайно балуюсь. Однако не представляю жизнь без поэзии, люблю настоящих поэтов. Считаю, что выше настоящего поэта стоит настоящий поэт от Бога. Пишу послания. Именно поэтому мне по душе древнеримский поэт Овидий. Знал даже, что этого самого Публия Овидия Назона прозвали “Цезарем посланий”. Сегодня это звучало бы — “Король посланий”. Хотя он вошел в историю как поэт-философ. Он даже из любви сделал науку. Поэму одну так и назвал “Наука любви”. И написал другую удивительную, назвав по-врачебному “Средство от любви”. Как и полагается всем настоящим поэтам, Овидий закончил жизненный путь в опале. Писал в изгнании. Современники даже не знали, когда он умер. Зато кто-то отметил, что был свидетелем смерти Овидия. И даже записал последние его слова: “О, если бы кто-нибудь знал…” Мысль эту оборвала смерть. Об этом я читал еще во времена службы на флоте. И вот недавно в двух океанах написал поэму, конечно, тайную и секретную уже потому, что посвящена жене. Так вот эпиграфом я взял эти самые последние, оборванные смертью слова Овидия. “О, если бы кто-нибудь знал…”
О, если бы кто-нибудь знал, что вовсе не всуе (как часто пишу) вспомнил я о моем любимом Овидии. Слова эти имеют прямое отношение к нашим сегодняшним мукам. Где-то в конце июля, когда мы отошли от острова Барбадос и мысли наши были нацелены на Панаму, Гайк Бадалян взялся заранее разузнать, выудить данные о пассатных ветрах и течениях очередного этапа плавания от Панамы до Лос-Анджелеса. И тогда, помнится, Гайк испортил нам всем настроение. Он сказал, что от начала до конца — встречный ветер. Но, чтобы нас успокоить, он сказал громко: “Зато от Лос-Анджелеса мы пройдем — как спустимся на санках с горки”.
Мы вышли из бухты Сан-Педро на красно-сине-оранжевом парусе. Встречный ветер не напугал. Мало ли что бывает. Пока выйдешь в открытый океан, пока все встанет на свои места, глядишь, будет долгожданный попутный ветер. Ничего подобного. До Сан-Диего, где незадачливая крыса отняла у нас целых восемь дней, шли только против и ветра, и течения. А после Сан-Диего уже постоянно — встречное течение и частенько очень сильный ветер. И вот тут в один из очередных занудистых дней я громко произнес овидиевское “О, если бы кто-нибудь знал…” И продолжил: “…что, оказывается, есть так называемые годы-исключения”. Это значит — на этом участке ветер может быть встречным и туда, и обратно.
Когда разговор зашел о том, что в книгах о пассатной закономерности редко когда подчеркивают об исключениях, вдруг юный Ваагн, который, не припомню случая, чтобы он встревал в споры взрослых, этаким, подчеркнуто уверенным тоном сказал: “А что, собственно, изменилось бы, если бы и впрямь кто-нибудь знал?” И жених севанской красавицы Ануш вовсе не намеревался останавливать свою философскую мысль. Он добавил: “Знал бы кто-нибудь или нет, мы должны были девятнадцатого сентября пуститься в обратный путь. А там встречный или попутный — уже поздно”. Тут взрослые дяди посмотрели друг на друга широко раскрытыми глазами, полными изумления, пожали плечами и расхохотались. Мол, в самом деле, о чем это мы говорим? Чего это мы переживаем? Думать ведь надо совсем о другом.
О, если бы кто-нибудь знал, как люблю такие вот моменты. Так уж случилось, что именно в это время на бесшабашно качающейся палубе, в носовой части здоровенный Самвел Карапетян и стройный атлет Мушег Барсегян, согнувшись так, что касались друг друга лбами, воркуя под нос, зашивали “пораненные” места стакселя. Я вгляделся в эту идиллию и тотчас же позвал Гайка, чтобы тот с камерой обессмертил эту самую идиллию. Думаю, в будущем фильме эти кадры займут достойное место.
…Но вот если бы кто-нибудь знал, какой шторм преподнесла нам погода на следующий день, какие новые задачи поставила перед нами жизнь. Но об этом в следующем репортаже.
Зорий БАЛАЯН
Тихий океан