“Ну почему эти армяне вечно все усложняют?”

Архив 201610/11/2016

Америка выбрала президента и начинает очередной этап своей истории. Очевидно, что и американские армяне – и старые, и новые – тоже определились. Однако, независимо от итога выборов, Америка была и остается для армян и для Армении дружественной страной, где проживает больше миллиона соотечественников. Не будем забывать, что она приняла первую волну армянских эмигрантов и ни в чем их не ограничивала.

В среде армян Америки, как и повсюду в спюрке-диаспоре, в последнее время наблюдается удивительный процесс возвращения многих к своим корням. Речь о тех, кто по разным причинам десятилетиями был оторван от армянской среды, языка, проблем… Явление очень интересное и не очень изученное. Ярким примером такого феномена можно считать возвращение к своим корням американского писателя, автора книг о войне во Вьетнаме, американской культуре и др., Майкла Арлена-младшего (1930). Его отец — Майкл Арлен (1895-1956), он же Тигран Куюмджян, уроженец болгарского города Русе, подростком попал в Лондон и получил классическое британское образование.

 

Популярный и плодовитый писатель, автор нескольких литературных хитов, по одному из которых в Голливуде даже снят фильм с Гретой Гарбо, Куюмджян-старший запомнился многим британцам. Менее известно: этот солидный джентльмен всячески избегал разговоров на армянскую тему, о своем происхождении… Так же воспитывал и своих детей. Может быть, ему казалось, что даже в Англии и США опасно быть армянином… Жизнь показала, что сильно ошибался. Но вот произошел какой-то генетический сбой, и в один прекрасный день Майкл Арлен-младший, уроженец Лондона и выпускник Гарварда, понял, что он армянин. Феномен? Без сомнения. Он приехал в Армению, написал книгу “Путешествие к Арарату” (1975), удостоенную Национальной книжной премии США. Он вновь приехал на историческую родину в Армению после землетрясения, побывал в Карабахе. На русском языке книга появилась в 1990 году, она также была издана в России в начале 2000-х годов. Предлагаем отрывок из автобиографической книги, в которой автор рассказывает, как происходит осознание своих корней.

Песня о любви,

об армянском языке

и зреющих гранатах

 

…Армянином был мой отец, армянами были его родители, но он вырос в Англии и образование получил в английских школах. У него было английское гражданство, а впоследствии — американское. Более того, казалось, ничто не связывало его с Арменией. Он никогда не говорил дома по-армянски. И редко когда упоминал об Армении. Он был писатель-профессионал: сочинял приключенческие романы, действие которых происходило в английской среде. И лишь за редким исключением, всего раз или два, он писал об Армении или армянах. Да и то исключения эти были уничижительные и ироничные. Вот одно из его высказываний: “Никто не станет утверждать, будто он армянин, если на самом деле никакой он не армянин”. И действительно, когда ему исполнился двадцать один год, свое имя, Дикран Куюмджян, он изменил и стал Майклом Арленом.

Моя мать была американкой греческого происхождения, она иногда называла отца по имени — Дикран. Тогда, в детстве, мне больше неоткуда было узнать, что мой отец не англичанин или во всяком случае не просто англичанин.

— Это армянское имя, — объяснила мне как-то мать.

Одно время мне казалось, что это какое-то имя или прозвище из ряда тех, которыми домашние зовут друг друга в кругу семьи. Я знал, что какие-то мои дальние дядья носят фамилию Куюмджян — слово трудное, сразу и не выговоришь. Ребенку с такой фамилией справиться нелегко. Но мой отец, несмотря на добрые отношения с братьями, явно избегал этой фамилии. И когда я в очередной раз попросил его показать, как она пишется, он делал это очень неохотно.

— Совершенно неудобоваримая фамилия, — сказал он однажды.

С ним трудно было не согласиться. Но в основном принадлежность отца к армянам оставалась чем-то неведомым, таинственным. Мы в семье касались этой темы лишь изредка, ведь это осталось в его давно минувшей юности, когда все ему давалось легко, как школьный аттестат, теперь же все прошло, и не к чему было ворошить старое. Я учился в частной английской школе-интернате, в девять лет меня впервые осенило, что и сам я так или иначе армянин, хотя бы отчасти. Перед Второй мировой войной мы, выходцы из Англии, жили на юге Франции. Вообще, если мне тогда и приходило в голову задуматься о своей национальной принадлежности, то я считал себя англичанином. Мы говорили по-английски. Мы путешествовали с английскими паспортами.

В интернате мой сосед по комнате, веселый светловолосый шотландец по фамилии Мак-Грегор, спросил меня как-то:

— Ты кто, француз?

— Никакой я не француз, — ответил я.

— Как же не француз, раз ты живешь во Франции?

— Я — англичанин, — сказал я.

— Да не можешь ты быть англичанином! — ответил Мак-Грегор.

Ясность внесла жена директора школы. …Она как-то заявила, будто читала, что мой отец опубликовал недавно новую книгу. На подобные заявления я никогда не мог ответить ничего определенного. Я знал, что отец в своем кабинете “пишет книги”, но писательство вообще, а в особенности его собственное, было особой темой, ее в нашей семье старались не затрагивать, и разговоры об этом не поощрялись. Супруга директора сказала, что не читала ни одного из его романов, но убеждена, все они очень интересные. А самый знаменитый, кажется, “Зеленая шляпа”? Да, она слышала об этом романе много хорошего. Как это, должно быть, здорово, когда у тебя папа известный писатель. И тут она спросила:

— Ты тоже говоришь по-армянски?

Последний вопрос застал меня врасплох.

— Нет, я не говорю по-армянски, — сказал я и, кажется, добавил, — я и не слышал никогда армянской речи, — что было истинной правдой.

— Но я читала где-то, что твой отец армянин, — сказала она, ослепительно улыбаясь, — я думала, все армяне знают армянский.

Потом уже, в нашей комнатушке, Мак-Грегор оторвался от чтения комиксов и спросил:

— Как она сказала? Ар-мя-нин? А каким спортом они там занимаются?

— Не знаю, — сказал я, — я там не бывал. Наверное, тем же, что и мы.

— Ну уж не крикетом, во всяком случае, — сказал Мак-Грегор.

— А вот и да, именно крикетом, — сказал я. — И вообще я англичанин.

— Не можешь ты быть англичанином, — сказал Мак-Грегор.

Где-то посреди семестра приехал отец один, без мамы, проведать меня. Приехал на машине с шофером, привез коробку шоколада. Первый раз в жизни он показался мне каким-то не таким, почти чужим. Я помню, как смотрел на него украдкой, бросая взгляды исподтишка на его лицо, — что я хотел прочитать у него на лице? Не знаю. Я хотел услышать от него, что мы всамделишные англичане, но не знал, как спросить.

Несколько месяцев спустя, дома, на каникулах, я задал этот вопрос маме.

— Мы армяне? — спросил я, вполне отдавая себе отчет, что вопрос рискованный.

— Нет, конечно, — ответила она ласково, но отрывисто. — Наш папа из армянской семьи, но сам он англичанин, и ты англичанин. — И показала его паспорт.

 

 

Я понимал, что я “не такой, как все”

В разное время я ходил в разные школы. Так получилось, что из-за войны мы переехали в Америку. Я становился все больше и больше американцем и, наконец, когда мне исполнился двадцать один год, стал гражданином США. Я ощущал себя американцем, какое-то время, может быть, англо-американцем, но чего-то мне явно недоставало. Что-то было потеряно или обретено. Я стал замечать, что за мною по пятам ходит тень моего армянского происхождения. Люди вокруг тоже стали обращать на это внимание, иногда говорили мне об этом, так, вскользь, мимоходом. Но отец в таких случаях отвечал, что ничего подобного нет.

Помню, я уже был постарше, учился в нью-гэмпширской школе. Однажды с пожарной лестницы я видел, как компашка парней лет шестнадцати била и обзывала своего же одноклассника, болезненного, угловатого мальчика по фамилии Гордон, предположительно еврея. Страшно было смотреть. “Что меня там напугало тогда?” — спрашивал я себя потом (воспоминание было не из приятных). А напугало, по-моему, вот что: я стал мало-помалу осознавать, что в соответствующей англосаксонской среде быть евреем значит быть “не таким, как все”, то есть отчужденным, беззащитным.

Я понимал, что и сам я тоже “не такой, как все”, правда, меня прикрывал благоприобретенный англо-американский камуфляж и только и в один прекрасный день он может слететь. Когда я смотрел с пожарной лестницы на Гордона, я думал: “Ведь после них — наш черед”.

Чей — наш? Откровенно говоря, тогда, да и вообще в жизни, я не особенно утруждал себя поисками ответа. Мне казалось, в армянском происхождении кроется некоторая опасность, какая-то неполноценность, ведь недаром же отец старается держаться от армян подальше. Итак, намек был понят, и я последовал его примеру. Армяне? Это не мы, это где-то там.

Еще, помню, много лет назад, Нью-Йорк, ожидается приезд дяди Крикора из Аргентины. Папа гневно потрясает телеграммой из Буэнос-Айреса — по-видимому, какие-то изменения в планах.

— Ну почему эти армяне вечно все усложняют? — вопрошал он, а потом сказал: — Ну разве это не по-армянски?!

Было очевидно, что дядя Крикор поступает “по-армянски”, мой же отец — нет. Когда дядя Крикор, наконец, приехал (это был невысокого роста жилистый человек с крупным носом, загоревший под аргентинским солнцем), я увидел, что он действительно отличается от моего отца; темнее отца, “восточнее”, что ли, хотя оба они одного роста и сложения, у обоих были сходные черты лица (если не считать аргентинского загара) и оба безупречно говорили по-английски. Как-то Крикор сказал мне несколько слов по-армянски. Я, конечно, ничего не смог ответить.

— А что, ты совсем не учил мальчика армянскому? — спросил Крикор с шутливым укором в голосе. Мы обедали у него в отеле.

Папа в те годы носил аккуратно подстриженные усики, а в петлице пиджака — цветок.

— Ну это же ужасный язык, — поморщился он.

— Ах, Дикран, Дикран, — сказал Крикор с добродушной улыбкой на лице. Он приходился отцу старшим братом.

За всю свою жизнь я не припомню случая, чтобы отец произнес хоть слово по-армянски, если не считать наших редких визитов в армянский ресторан. Там он с небрежным видом почитывал экзотическое меню со всякими кебабами и долмой… Вообще я встречал мало армян в его окружении, да и те вызывали у меня ассоциацию с одним из армянских ресторанов в Нью-Йорке. В ресторан мы ходили en famille, раз или два в год, наверное. Он назывался “Золотой Рог”. Это было небольшое заведение в районе пятидесятых улиц, к западу. Владелец ресторана, Арам Салисян, в прошлом борец, человек с крупной квадратной фигурой, очень добрый, у него были огромные натруженные руки, приветливое, грубой лепки, лицо, с которого, казалось, никогда не исчезала улыбка. Когда мы заходили к нему, он обязательно обнимал отца; не припомню, чтобы еще кто-нибудь обнимал отца. А нам он кивал головой. Мне говорил, что когда-нибудь научит бороться.

Мне нравилось в “Золотом Роге”, там было очень уютно, а еще нам всем там было очень хорошо. К этому ресторану я проникся каким-то особенно теплым чувством и ношу его в себе по сей день, хотя самого ресторана уже нет. Так вот, “Золотой Рог” остался для меня единственным местом на земле, где отец не тяготился своим армянским происхождением и в какой-то степени даже признавал его. Помню, как Салисян говорил: “Недавно заходил такой-то”.

И громыхал какой-нибудь армянской фамилией, останавливаясь у нашего столика.

— Правда? — слышится мне голос отца. — Ну и как он? Передавай ему привет от меня.

“Передавай ему привет от меня”.

Это говорилось вовсе не из показного дружелюбия. В те редкие, но повторявшиеся моменты, я уверен, он с большей, чем когда-либо, симпатией относился к своему армянскому происхождению. Подходили новые посетители ресторана или бара, чтобы переброситься парой слов, поговорить о семьях, сыновьях и дочках. Помнится, у бармена Джорджа сын учился в Музыкальном институте Кертиса вместе с Рудольфом Серкином и стал пианистом Евгением Истоминым.

То были странные и добрые времена, странные оттого, что мужчины и женщины в большинстве своем казались мне какими-то нездешними, словно они из другой страны, и все же, кто бы они ни были, они составляли с нами единое целое, а мы становились частью их. “Армения” представлялась мне в виде зыбкой, непрочной сети ресторанов. Они были населены людьми издалека, из чужой страны. Любовь, симпатия, загадочные узы — вот что было настоящее, неподдельное. Помню, на стенах ресторана висели фото армян, которые “прославились”. На одном из них был снят мой отец вместе с Уильямом Сарояном… На фото оба сидели за столиком, перед ними выпивка, они курили сигареты, в их глазах неестественный блеск от лампы-вспышки — обычная ресторанная фотка. Этот список мне всегда казался славным и романтичным: еще бы — папа рядом с самим мистером Сарояном! Я глаз не сводил с фотографии, с этого запечатленного армянского братства.

А после обеда мы прощались с Арамом Салисяном, покидали его и его мир и возвращались в свой. Несколько раз потом, наверное, воодушевленный нашими походами в ресторан, я набирался смелости и расспрашивал отца об Армении. Но не часто. Очевидно, он избегал этой темы, потому что даже на мои вопросы отвечал сухо и односложно. И еще потому, что сам я тоже не горел желанием касаться этой темы. Как-то, помню, ему позвонил некий господин Акопян, профессор, он хотел обсудить с ним какие-то литературные планы. Я позвал отца к телефону.

— Скажи ему, меня нет дома, — холодно сказал отец.

Я спросил потом, почему он не подошел к телефону, ведь они никогда прежде не встречались.

— У него одни только армянские проблемы на уме, — сказал отец. — Он может говорить об этом часами. Кончается это тем, что они надоедают до смерти.

Но как-то в разговоре он заметил:

— Вообще-то они милые люди, но лучше держаться от них на расстоянии.

В целом я не возражал: пусть все остается как есть. Но наше армянское прошлое интриговало, а может, мне это просто казалось. На самом же деле я не мог себе признаться, что все это попросту не дает мне покоя. Я боялся. (Что это за “армянские проблемы” такие? Я догадывался, что речь о “турецких зверствах”, “голодающих армянах” и прочих, очень далеких и малопривлекательных событиях, о которых я слышал краем уха. Но к этим событиям мы, очевидно, никакого отношения не имеем, а если даже имеем, то очень отдаленное.)

Чего я боялся? Теперь уже трудно сказать. Может, неприятностей, а может, душевного дискомфорта из-за своей причастности к этому: в “чужеродности” вообще есть что-то отталкивающее, греховное. И не то чтобы я казался себе сколько-нибудь отвратительным или грешным, меня не покидало ощущение собственной отмеченности. Причем это чувство было настолько сильным, что всю свою сознательную жизнь я считал себя до неестественного смуглым. Каково же было мое удивление, когда врач-дерматолог сказал мне однажды, что кожа у меня “светлая”. И тогда (как и всегда, наверное) вину за свой страх я возложил на отца. Я испытывал к нему не только это чувство, ведь я и любил его. И хотя он редко позволял себе в открытую выражать свои эмоции, я знал, что он меня любит, он же мой отец. Но я побаивался его. Что-то всегда отдаляло нас… что-то невысказанное и, казалось, недостижимое. Мы были чужими друг другу.

Когда папа умер, девятнадцать лет назад, я не почувствовал, что мы стали ближе. Даже тогда, на смертном одре, когда он разговаривал со мной так ласково и я держал его руку в своей; даже тогда, когда я писал о нем (я тоже стал писателем, только не романистом) и старался установить нечто вроде контакта с ним и с мамой, рассказывал об их совместной жизни и его работе. Я помню, его отпевали в греческой православной церкви (в маминой церкви), а не в армянской.

— Он всю жизнь сторонился армян, — сказала мама.

Мне не хватало его, хотя то, что он ушел, то, что его нет, было для меня в некотором смысле облегчением. По правде говоря, он часто снился мне, обычно это был один и тот же сон, сон одного настроя — между нами чувствовалось расстояние. Иногда он говорил мне что-то, а я не слышал. Иногда одиноко стоял в отдалении, и во всем его облике ощущались недовольство и обида. Мы так и остались чужими.

Когда умерла мама, мне уже было за сорок. По национальной принадлежности я вполне мог сойти за американца, по крайней мере на первый взгляд. Жена у меня американка, дети американцы, карьера удачная для американца и сносная жизнь. И вдруг однажды группа нью-йоркских армян приглашает меня выступить с лекцией о литературе. Это было приятной неожиданностью, потому что как лектор я не пользовался особой популярностью, и я дал согласие.

С того вечера у меня остались самые теплые воспоминания. Я выступал в зале при Армянском кафедральном соборе, на Второй авеню. Мне не приходилось там бывать раньше. Публика сидела на маленьких стульях — в основном люди средних лет, мужчины все плотные, женщины в старомодных цветастых платьях. Уже не помню, о чем я говорил, но в какой-то момент я почувствовал, что чем-то растроган, очень сильно, чуть не до слез. Я стоял у пюпитра, мой взгляд скользил по лицам — никогда прежде я не видел столько армян вместе. Я проникся к ним необычайной симпатией.

После выступления ко мне подошел пожилой господин с густой седой шевелюрой.

— Интересная лекция, — сказал он, — правда, вы не упомянули никого из армянских писателей. Жаль, что ваш отец никогда не бывал у нас.

— По-моему, он не причислял себя к армянам, — ответил я и тут же понял, что сказал неправду.

— Ну что вы, конечно же, он был армянином, — сказал старик. — И вы армянин. Не такая уж это невидаль — быть армянином. Пойдемте попьем кофе.

Я думал про себя что-то вроде: “Хочешь — иди дальше, хочешь — стой тут”. И я пошел с ним пить кофе. Вот такое скромное начало.

В тот вечер состоялась моя первая встреча с армянами. Армянки смеялись и задавали чересчур много вопросов. Полноватые мужчины, казалось, так всегда и стоят, обнявшись. Множество чашек кофе, сладкие пирожки. И вот я у них там. Как бы там ни было, я словно оборонял какой-то рубеж, я отбивался от навязчивого желания жевать быстрей, быстрей. Держать их на расстоянии! Но я сознавал и другое: перед моими глазами ненадолго показался краешек неведомого, недостающего доселе связующего звена.

Наконец, я стал пробираться к выходу. Раздался чей-то голос:

— Вы еще вернетесь!

Не скажу, был ли это вопрос или утверждение.

— Вернусь! — отозвался я.

“Хорошо, что ты решил

поближе узнать армян”

 

Фресно. Штат Калифорния…

Армянское присутствие заметно, но не так чтобы очень. Может, я ожидал увидеть армян в аэропорту или на улице? Может, я думал, что, как сойду с трапа, сразу окажусь среди армян. Подойду к стоянке проката автомобилей — вокруг армяне. За стойкой — тоже. Разве это не наш город?

А вот и Уильям Сароян собственной персоной. Он стоит в вестибюле отеля “Фресно Хилтон”. Уильяму Сарояну шестьдесят шесть. Волосы густые, но с проседью. Крупный, плотный мужчина. Руки тоже крупные. Пышные усы. Смеется. Добрый взгляд, доброе лицо.

— Я был за городом, — говорю я.

— Красиво там, правда? Тебе надо еще раз приехать, летом, — говорит Сароян. — Летом здесь, конечно, жуть, что творится. Ходишь весь день потный. Зато летом все в работе.

Проезжаем под виадуком, над которым строят новый путепровод. Вся местность перед нами опустошена бульдозерами, но то там, то тут виднеются уцелевшие домики фермеров.

— Я бы показал тебе место, где я вырос, но этот дом снесли, — говорит Сароян — Надеюсь, новым путепроводом будут пользоваться чаще, чем торговым центром.

— Похоже, здесь не так уж много живет армян, — заметил я.

— Остались еще, — сказал Сароян. — В долине, наверное, наберется тысяч десять. Но город разросся, и армяне продали свои участки и разъехались по большим городам.

Мы миновали узкие улицы и маленькие дома и выехали навстречу знакомым калифорнийским кегельбанам, бесконечным автостоянкам, мексиканским ресторанам, складам фермерского инвентаря, магазинам для садоводов и мотелям с банкетными залами.

— А хорошо, что ты решил поближе узнать армян, — сказал Сароян. — Армяне, знаешь, народ сумасшедший. Или, может, кажутся такими иногда. Но они народ очень простой.

Мы остановились пообедать в придорожном ресторане, это был армянский ресторан под названием “Стенли”, приятное заведение, обставленное вездесущей мебелью в стиле “Олд Стик Хаус”, у кассира за спиной висит фотография горы Арарат.

— Когда-нибудь, надеюсь, ты познакомишься с моим дядей Арамом, — сказал Сароян. — Ему сейчас восемьдесят два, потрясающий старик. Сколько рассказов я о нем написал! У меня все спрашивали: “Это было на самом деле?” А я говорил: “Нет, конечно, я же писатель, я придумываю, сочиняю”. Но про дядю Арама не сочинишь.

Сароян принялся рассказывать про дядю Арама громким раскатистым голосом. Официант принес армянского хлеба, бутылку вина, потом шашлык. Сароян говорил и смеялся. Я смотрел на него и думал: “Отцу было шестьдесят, когда он умер; ему было бы сейчас семьдесят пять”. Вспомнилось его хрупкое изящество; какие они разные с отцом.

— Знаешь, твой отец был замечательным человеком, — сказал Сароян, словно читая мои мысли.

— Вы считали его армянином? — спросил я.

— Конечно, — сказал Сароян. — По правде говоря, мы встречались с ним не так уж часто. Мы были разные. Но мы были и близки.

К Сарояну подошла официантка с меню и попросила у него автограф. Сароян подписал ей размашисто меню, затем попросил ее сделать то же самое для него.

— Я вот что тебе скажу, — обратился ко мне Сароян. — Если ты хочешь узнать армян, тебе нужно увидеть Армению, или то, что от нее осталось. Тебе надо побывать в Ереване, в Советской Армении.

— Вы бывали там? — спросил я.

— Да, бывал. Я поехал туда в первый раз, когда заработал достаточно денег. Это было в 1935 году, да и денег было не так уж много. Я поехал в Нью-Йорк, сел там на красивый пароход “Беренгария” и отплыл в Европу, а потом поехал в Армению. В те годы в Армении смотреть было особенно не на что. Но я должен был поехать туда. Потом я снова побывал в Армении, это было в 1960 году.

— Что же вы обнаружили, когда приехали туда? — спросил я.

— Я обнаружил там Армению, — ответил Сароян. — Это, конечно, не та Армения, что прежде, но она есть. А это уже кое-что.

Мы поехали к Сарояну, у него домик с участком на одной из новых улиц. Дом этот стоит в одном ряду с сотней, наверное, таких же домов. Внутри неимоверная мешанина всевозможных вещей. Причем не столько беспорядок, сколько обилие предметов: книги, картонки, чемоданы и ящики со всякой всячиной. В большой комнате, что напротив кухни, на середине стола, рядом с грудой книг и рукописей, стоит маленькая портативная пишущая машинка.

— Я всегда работал, и сейчас тоже, — говорит Сароян

— Что вы пишете? — спросил я.

— Сейчас в основном пьесы. Иногда их ставят, иногда нет. Но такая у меня работа. К тому же пишу я лучше, чем рисую, — и он кивнул на несчетное количество ярких абстрактных рисунков, приколотых либо прилепленных скотчем к стене. Потом он склонился над пыльной стопкой журналов и вытянул из нее один.

— Ты видел это? — спросил он.

Оказалось, это номер старого армянского журнала на английском языке. Сароян открыл его на странице с портретом отца. Вообще-то это была репродукция обложки “Тайм” за 1927 год, с короткой подписью: “Популярный англо-армянский романист, в прошлом Дикран Куюмджян”. Сароян подержал журнал открытым на этой странице, затем положил на стол.

— Хороший снимок, правда? — сказал он. — Сколько в нем силы, уверенности.

— Как же получилось, что он так ничего и не написал об армянах? — спросил я.

— Думаю, он был писатель иного склада, — сказал Сароян. — Он любил занимательные темы. У него несколько удачных анекдотов про армян, насколько я помню.

— Да, — сказал я. — Но как же так, вы столько написали об армянах, а он — ни строчки?

— Не знаю, — сказал Сароян

. — Я знаю только, что мы шли разными путями, как и ты. Вот ты приехал сейчас ко мне, а вскоре, думаю, поедешь в Ереван.

Мы стояли в полумраке сарояновской квартирки, посреди хаоса, книг, журналов, картонок и банок с “сокровищами”, которые Сароян привозит из своих странствий или просто подбирает на улице.

— Я писатель, — сказал Сароян. — Это что-то да значит. Я пишу всю жизнь. А еше болтаю, пью, режусь в карты и прочее. Говорят, армяне — долгожители. Слыхал? Моя бабка Люси Сароян прожила восемьдесят восемь лет. Младший брат моей матери, Мигран, дожил до восьмидесяти. Поехали, взглянем на кладбище. — Он засмеялся.

Было около полуночи, может, за полночь. Мы сели в машину и поехали по тихим улицам Фресно. Трудно было разобрать, в какую сторону мы едем, в город или из города. В ночи мелькали темные дома.

— Как жаль, что ты не знаешь армянского, — сказал Сароян. — Ты и без него проживешь, конечно, но это чудесный язык, такой благозвучный. Тебе приходилось слышать их песни? Я спою тебе одну.

Сароян запел, опуская стекло в окне машины. Начинался дождь, приятный весенний дождик. В машине раздавалось пение Сарояна. Вокруг стояла тишина, только шины автомобиля шуршали по дороге, мокрой от дождя.

— Это песня о любви, о несправедливости и зреющих гранатах, — объяснил Сароян. — Словом, о важных в жизни вещах.

Машина остановилась на обочине.

— Вон там протестантское кладбище, — сказал он. — В той стороне — католическое. А здесь — армянское.

На Сарояне была старая шляпа, наверное, типа той, что носил престарелый продавец газет из пьесы “Годы нашей жизни”. Он быстро-быстро зашагал по кладбищу. В темноте мимо проплывали черные надгробия.

— Там похоронен Левон! — сказал он. — Одна из сестер Люси, по-моему, здесь!

Трава мягко скользила под ногами. Сароян перешел на бег.

— Дядя Мигран, кажется, тут гд

е-то!

Он остановился, тяжело дыша.

— А знаешь, на кладбище все кажутся похожи, будь то католик, протестант или армянин. Но все-таки есть и что-то свое. Не знаю что, но есть.

Он вытер лоб, мокрый от пота и дождя.

Когда мы попрощались, Сароян обнял меня. Меня царапнула его щека. Его щетинистая полная щека.

— Отцы и дети всегда разные, — сказал он. — Но они и похожи. Может, и ты это откроешь для себя. Я всегда гордился твоим отцом, а теперь горжусь тобой, это же говорит о чем-то, правда?

Он крепко пожал мне руку, надел шляпу, запахнул на себе куртку, потому что поднялся ветер, сунул руки в карманы, сел в машину и покатил по “долине, где зреет виноград, наливаются персики и сводят с ума ароматы олеандра”, он ехал домой, где его ждали картонки, чемоданы и маленькая портативная пишущая машинка.

Я смотрел, как он удаляется, по-прежнему ощущая прикосновение его жесткой щеки.

На снимках: Грета Гарбо; Сароян — большой любитель велосипеда; Майкл Арлен — старший, в уголке снимка Майкл Арлен — младший; Сароян у Католикоса Вазгена Первого.

Перевод Арама ОГАНЯНА

Подготовила