Нет, Тифлис невыносим…

Архив 201020/05/2010

Армянский мир отмечает 125-летие со дня рождения великого писателя, блестящего интеллектуала Костана ЗАРЯНА (1885-1969). В значительной степени его судьба — отражение судьбы его народа. Родился в Шамахи, видел в 1904 году армянские погромы в Баку, учился в Париже и Венеции.

Переехал в Стамбул, откуда выехал незадолго до катастрофы геноцида. Потом были София, Салоники, вновь Италия, Рим. Осенью 1922 года он с семьей переехал в Армению, но большевики встретили его без особой радости — как политически неблагонадежного. Через два года он “по поручению наркомпроса” уехал в Европу. В 1961-м, почти через 40 лет, вновь приехал в Армению, а через год вернулся навсегда.

Документально-философский роман “Прохожий и его путь” Костана Заряна, отрывки из которого публикуются ниже, впервые появился в журнале “Арарат” (Бостон, США) в 1928 году, отдельной книгой вышел в 75-м в Бейруте. В настоящее время доктор филологии Ерванд Тер-Хачатрян готовит русское издание романа. Проза Костана Заряна — это литература высокого европейского уровня. Это доказывает великолепный перевод Ирины Карумян. В отрывке, публикуемом ниже, мастерски, с тонкой иронией описаны Тифлис 1919 и 1922 гг. Конечно, с той поры многое кардинально изменилось, но многое же осталось незыблемым…

 

Мой друг поэт принял меня здесь несколько лет тому назад за красиво накрытым столом — миндаль и кишмиш, чай и печеное. Помню, он говорил, теребя бородку, в уме выбирая слова, как самые крупные орешки из вазы, и самоуверенно выражал важные мысли. Потом приносил “скрипку Энгра” и смиренно выводил перед нашей снисходительностью какую-то баркаролу. Хотя все было украшено красками рассвета, то были невеселые дни. На ниве армянской души свободно извивались змеи, и в конце слов горе часто останавливалось с акцентом стона. Да, все мы были печальны, однако после бури наши паруса были полны ветра. Были надежда и огромная жажда жизни.
Сегодня?..
Сегодня в том же углу той же комнаты мой друг сидит унылый, подавленный, точно мельница с отрубленными крыльями, с исчезнувшим лицом. Говорит тихим голосом, оглядываясь по сторонам, и слова выходят из него точно пчелы, кружащиеся вокруг разбитого улья. Мы находимся в Тифлисе.
“Заметь, говорит мой друг, заметь, все кругом словно вымазано сажей. Ни красок, ни света…”
“Ну зачем ты приехал?”
“Ни красок, ни света”.
“Какая свобода, какая свобода?! Мысль, как разложившийся труп, лежит на кусках льда — без могилы.”
“Несколько месяцев назад я продал на базаре свое последнее одеяло. Жена умерла, глаза моего ребенка, скончавшегося от холеры, постоянно преследуют меня. По улицам хожу, прижимаясь к стене. Питаюсь прогнившей картошкой”.
“Говорю тебе — будь осторожен. Характер у тебя беспокойный, ты не должен был приезжать. Чудак, что бы ни дал каждый из нас, лишь бы вырваться отсюда. А ты, не хватит того что приехал, еще и семью с собой привез…”
“Что бы ни сказали — говори “да”. Здесь тебе не Европа, глядишь, и взяли тебя… Куда взяли, как взяли — и сам не поймешь…”
“Чека”.
“Ты понял?”
Так он говорит часами.
В середине комнаты, подобно большому скорпиону, застывает страх. Мой друг прилип к стене, как лаваш к стенке тондыра, и плачет на огонь.
А на улице солнечно.
1919. И это Тифлис?
В моем воображении за годы моего отсутствия город обрел крылья и все преувеличивающие кавказцы (“Ах, наш Тифлис!”) построили большой современный город.
И это Тифлис?
…”Наши широкие улицы, наши дома, наши белоснежные стены, свежий огурец, рыба локо, поэт Туманян, сады Ортачалы, Кура, кахетинское вино”. Что и говорить, кахетинское — приятное вино, потому что рыба свежая и Саят-Нова — великий поэт. Однако обезглавленные улицы увязли в грязи, кинто сменили свои наряды, Тифлис съежился и с ужасом прислушивался к воющим в русских степях ветрам. Во дворце наместника грузинские меньшевики произносили речи и в зеркальном зале поглаживали свои усы и длинные волосы.
Тифлис — авантюрист и выскочка, соединение невозможных полюсов — отсталая Азия и растущая Европа, город претенциозный и легкомысленный. Турецкий мейдан сидел по-турецки, подобрав полы одежды. Ашуги давно разбили свои сазы и продают мелочи в скромных магазинах Авлабара. Сундукяновские герои печальны и озабочены, не поют, не плачут, мешают грузинский с русским и говорят про Карла Маркса. Грузинские князья продают последний коврик и величавой поступью гуляют по главным улицам города.
Армянские женщины и барышни буржуазного сословия в богато обставленных кафе продают “чашку чая”, и русские художники-беженцы, грузинские поэты и армянские интеллигенты говорят друг другу комплименты, в которые не верят. В этом сладкоречивом, падком на словословия городе есть какая-то утонченность, преклонение перед женщиной, танцевальный прыжок, опьянение. Все здесь театрально, все здесь жест и представление. У грузина легкий и подпрыгивающий шаг, слово обильно, мысль подвижная. Он дипломатичен и ненадежен, женственен и напыщен, лишен глубины и видения, но любит воображение. В тысяча девятьсот девятнадцатом году улицы Тифлиса мрачно застыли и ждали. Кавказ подобно раненому слону бросался в разные стороны. Россия была охвачена пожарами. В грузинской провинции армянские торговцы строили большевистские заговоры, в “Чашке чая” армянские барышни продолжали улыбаться, Кара-Дервиш читал свои стихи, и мы кутили на берегу Куры.
* * *
А теперь? Теперь все изменилось. Я гуляю в пустоте.
Смотрят двояко. Прежде всего — взгляд коршуна, застывшего с полузакрытыми глазами. Сравнивает, взвешивает твое тело, одежду, лезет тебе в карман, чует запах золота или серебра и съеживается. И еще — кровожадный взгляд. Взгляд тигра, пожирающего последние остатки своей жертвы. Какой-то психоз, болезненный, с явными признаками безумия, садистский. Смотрит тебе в душу, лезет в голову, хочет внушить тебе страх, протягивает тебе раскаленные прутья, испытывает. Есть что-то беспокойное в атмосфере. Скрытое. Оставляет впечатление осажденного города. Не знаешь, спрятались люди или уехали? Говорят — уехали.
Знакомых мало — по большей части несчастные, подавленные, боятся говорить. Не понимают, для чего я приехал, и смотрят с подозрением. Над городом промчался вихрь. Есть большие сожженные дома. Мешанина стилей, претенциозная роскошь и усилия азиатского города стать европейским в прежней кипучей жизни города так не ощущались. Сейчас Тифлис стоит в пустыне как пожилая провинциальная женщина, не к месту надевшая парижский наряд. Как одиноки и странны церкви! Печальны недостроенные здания, застывшие как огромные скелеты. Перед дворцом наместника — солдаты. Они повсюду. Вооруженные люди проходят быстрым шагом — не знаешь куда, не знаешь зачем. Каждый смотрит на нас с какой-то враждой. Оставляем впечатление непрошенных гостей. То ли оттого, что мы армяне, то ли от нас веет Европой? Делаю несколько визитов. Вблизи они не так страшны. Улыбаются, делают усилия, хотят казаться любезными.
* * *
В бывшем княжеском дворце в роскошном, богато обставленном кабинете сидит, выставив бородку сельского учителя, представитель Армении. Прост и самоуверен. Говорит о литературе, упоминает “Мегян” с усмешкой и снисходительно. Словно хочет сказать: “Ладно, ладно, пока за это не расстреливаем, но…” Маленький человек, сидящий, съежившись, не на своем месте. Я рассказываю об ужасных бедах, обрушившихся на головы армян. Копаюсь у него в глазах, он еще больше съеживается с краю кресла, очки сползают. Рука, лежащая на столе, делает усилия сохранить спокойствие.
Молчит. И вдруг вопит стоящий на столе телефон. Он радостно обретает прежний вид и протягивает мне руку:
— Ну, поедете в Армению и там все увидите.
* * *
Армянство Тифлиса имеет свой особый взгляд на вещи и на Армению смотрит свысока, как на временное явление, если не сказать — зло. Армения — это отсталая провинция, нищета, забитость, край ссылки. Для них центр — это Тифлис, творческий гений, последнее слово прогресса. Так думают партии, а также и простые граждане, люди вне политики. Для большинства эта культурная дискуссия просто сводится к квартирному вопросу. В Армении нет зданий, имеющиеся лишены элементарных удобств, летом там жарко, зимой холодно, малярия, так что лучше оставаться в Тифлисе.
Такое мышление очень характерно и для константинопольских армян. То же пренебрежительное отношение к провинциалам, та же претенциозность и та же легкость в мыслях. Колониальное мышление… Кура — это не Аракс, и между Кучаком и Саят-Новой протекает Ахурян.
Тифлис сохранил все признаки нашего Ани периода упадка. Песню и игру под аккомпанемент ближневосточного саза, легкое опьянение и взмывающаяся ввысь песня за богато накрытым столом, изящный грузинский танец и прыжки горца составляют особую психологию, приятную и чуждую. Здесь поэзия имеет красивое назначение приятного времяпрепровождения. Преподносящая красивые блюда служанка. Легкое вино, напиток в позолоченных бокалах. Здесь песня не сердце, бьющееся в страдающем теле племени. Это ласка, образ и наслаждение. И в то время как Тифлис веселился, там, на ближайших горах, вихри играли с лохмотьями нации.
Сегодня и этого нет. Тифлис печален, мрачен и лишен песни. Но еще остались претензия, чванство, мечты обнищавшего богача.
Сололак продолжает надеяться. Перед мэрией города, согласно старинному обычаю, часами стоят и смотрят в небо полуинтеллигенты. В воздухе ощущается свинцовое давление. Чека наблюдает, и ростовщики продают золото.
Нет, Тифлис невыносим…
* * *
Здание бывшего клуба грузинского дворянства. Романский стиль. Тот армянский стиль — гениальное открытие равновесия и гармонии, которым питалась вся Европа и тем более Грузия. Большие залы, осложненные орнаментами катроченто и мебелью. Несомненно, присутствует вкус и, как ни странно, грузины не ударились в преувеличения. Однако же все несколько театрально. Светоразделение больших оперных постановок и реалистическая разграфленность. Мне жаль, что отсутствуют подлинные исполнители ролей. Люди в мингрельских одеждах и кавказских черкесках могли бы этой архитектурной форме сообщить средневековый дух и внести некоторое оживление.
Сегодня это здание романского стиля невольно выносит чуждые визиты самой разной бесформенности. Быстрым шагом входят различные профсоюзные руководители, лишенные осанки и стиля бывшие семинаристы. Грузины — уродливое сочетание одежд разных стран. Афиши в футуристическом духе. Русская гармонь, сапоги, широкие штаны, красная рубашка и акантовые узоры на этих белоснежных камнях. И особенно эта безмятежность простых линий, молчаливая и мягкая стать колонн и эти нервные, озабоченные, спешащие, бегающие люди.
Здесь находится также союз грузинских работников искусства и поэтов. Три года назад у меня было множество встреч с грузинскими поэтами и интеллигентами. Они говорили о своеобразии азиатского гения, вторили новому русскому евразийскоиу идеалу, делали самовлюбленные выводы, что-то искали. Тифлис должен стать центром нового предполагаемого синтеза восточной цивилизации. Направляли взор на Малую Азию, не умаляя возможностей иранского мира. Тифлис как новый Ани — мечтали.
Все это было симпатично. Пахло вином, ощущался танцевальный прыжок, раскрашенная миниатюра и облегченная философия. Говорят, что грузинские поэты по большей части остались в стране. Не бежали. Борются за отстаивание своих позиций. И грузинские большевики закрывают на это глаза, помогают им беречь свои культурные ценности.
Вот я пришел повидаться с Робакидзе, председателем грузинских “Работников искусства”. Талантливый человек, поэт, драматург, критик. Поднимаемся вверх. Большой зал с фресками, рядом — кабинет. Широкий стол, кресла, книги. Господин, принявший позу Оскара Уайльда. Тщательно одетый с умыслом сохранения художественного вида. Немножко дешевого, как у провинциального актера. Большие усилия сделать видимым пробор, обилие косметики. Господин Робакидзе старается держать сегодняшний государственный тон. Широко раскрывает глаза, они блестят, как его волосы, и говорит он резко.
“Мы прежде всего — националисты, — говорит. — Грузинская поэзия в настоящее время самая первая поэзия в мире. Иностранцы поступили бы мудро, изучая нас. Многому бы у нас научились”.
Называет незнакомые мне грузинские имена. Восхваляет, восторгается и, подобно низвергающейся в ущелье телеге, с грохотом бежит вперед. Слова его адресованы армянам. Я прошу сведений. Есть ли у грузин переводы, скажем, на русский?
— На русский? Никогда! Нам нет дела до русского языка, и нам не нужно, чтобы наша поэзия переводилась на русский.
— А на французский?
— Против французского не возражаем. Но переводов нет.
Выражаю свое удивление. Такая великая поэзия, такое сокровище, и нам никак не узнать об этом?! Потом говорю, что через несколько дней уезжаю в Армению. Он сразу меняет тон, смягчается, произносит несколько ласковых слов. Он боялся, что я останусь в Тифлисе. Больше об общеазиатском идеале не говорит. И Тифлис не центр, а просто столица Грузии. Все изменилось.
* * *
Союз деятелей армянского искусства “Айартун”. Квартира бывшего богатого армянина, покинутая и горестная. На креслах шелк истрепался, ковры потускнели, столы пустые и печальные. Перекочевавшие из Rue de la Paxe несколько статуй, мебель.
Секции — согласно жанрам искусства. Присутствуют все формальности. Собрания, речи, большинство голосов, “немножко денег для необходимых расходов”, неизбежная речь наглого и невежественного коммуниста — диктатура пролетариата, старый буржуазный образ мыслей — и неимоверные усилия этих несчастных людей добыть свой хлеб насущный. Словно овцы, кружатся вокруг протертых кресел и озабоченно улыбаются. Переходный период. Старые ценности только начинали приспосабливаться к новой реальности, когда буря перевернула корабль. С палитры художника скатились капли крови, и картина погибла.
Читаю на лицах растерянность, озабоченность. Словно проходят по качающемуся висячему мосту и не уверены, что доберутся до другого берега. Говорят, объясняют. Но я чувствую, что под этими объяснениями, подобно высохшим стеблям травы, горят души. Ни одной искры вдохновения и воодушевления в окаменевших глазах. Озабоченность собственной жизнью и завтрашним куском хлеба.
Жалостная картина, плачевная. А если и светит какая-то звезда надежды, то только с матери родины. Из-за развалин, сквозь бури и пургу.
Деятели искусства Тифлиса это прекрасно сознают, но скрывают. Ждут приглашения оттуда, хороших условий. Хотят квартиру, зарплату и удобства. Хотят подороже себя продать. Мой знакомый поэт, такой красноречивый, когда мы одни, стоит, приниженный, с просьбой перед какой-то дверью и ждет. Я не могу видеть это и громко делаю ему замечание. Мой друг бледнеет и заикаясь уводит меня. На улице сопровождавший меня художник дает мне советы. Умение ладить с властями — это целая наука, целая система, психологическая и интеллектуальная схоластика со всеми подробностями.
В кафе, где мы сидим, он ест пирожки, рассказывает и громко смеется:
— Ты, брат, лучше дело делай и не возмущайся!
Вокруг нас и в самом деле все делают дело и не возмущаются. Продают свое золото и бриллианты, покупают другие камни и предлагают иностранную валюту. Смотрят на меня вопросительным взглядом: “Что у тебя есть?”
Глупцы, если бы они знали, что у меня ничего нет, ничего, кроме мечты, часть которой я уже вручил безразличному небу Тифлиса. Ничего.
Множество кинотеатров. Американские и европейские фильмы. Те же ковбои на тех же конях похищают и спасают от смерти попавшую в руки разбойников прекрасную героиню. Те же французские ложно театральные, салонные комедии. Притворная итальянская роскошь и бумажные величия. Возле дверей центрального кинотеатра Кара-Дервиш продает свои стихотворения и открытые письма. Кара уникальное явление в нашей действительности. Герой в своем роде и во всяком случае непокорный человек. Не лишенный таланта и интеллекта, он вне социальных предрассудков. Армянский торговец, ископаемый армянский провинциальный учитель и пресмыкающийся перед клубными столами кавказский писатель с усмешкой и иронией смотрят на него. Однако же герой — это он. “Спекулянты” из Вана в русской шубе и шапке, стоя возле входа, смеются. Смеются и авлабарские девицы, явившиеся сюда продаться этим торговцам. Кара в туркменской островерхой шапке, вышитой золотыми нитками, в огромном пальто и белоснежной рубашке, смотрит на них очень спокойно и предлагает свои книги. Иностранцы улыбаются и проходят. На углу моросит бледный свет электрических ламп и золото на шапке Кара блестит, как золотой нимб на миниатюрах. Это тоже некий символ.
* * *
“Хотя кругом армянские церкви, но это не Армения, — говорит маленький Ваге. — В Ницце говорили на плохом итальянском, а здесь все говорят на плохом армянском. И потом все смотрят как-то враждебно. Хочешь скажу, что думаю? Если это Армения, лучше вернемся обратно. Ты говорил, там будут коровы, лошади, а здесь нет ни коров, ни лошадей. Деньги на деньги не похожи, хлеб на хлеб на похож, на реке нет лодок, есть сады, нет фруктов. Нет, этот Тифлис мне не понравился”.
Дети непосредственнее нас. Для них все ясно. И им нравится Кара-Дервиш.
* * *
Выхожу на улицу. Вечер красной тряпкой вытирает окна. Это белоснежное романское здание на углу улицы собирает тени. Чуть поодаль на большом проспекте остановились церкви, на одиноких серебристых куполах играют лучи. Перед правительственными зданиями стоят выскочившие из византийских миниатюр военные. Смешение племен. Русские, турки, армяне, грузины, горцы, греки — подобно стилю городских домов. Своеобразные и самобытные черты — опять-таки все армянское. Равновесие города опирается на армянские купола. Если эти купола снять, город покатится в бездну. Будет морально безлик и исчезнет.
Как объяснить это грузинским друзьям?
Даже в природе есть сохраняющие равновесие некоторые тяжести. Если убрать Арарат и Казбек, вы уверены, что не разрушится весь Кавказский хребет? Народы — это моральные горы, выраженные в эстетических и религиозных ценностях, и горе тем странам, где рушатся купола и разваливаются стены! Грузия берет свое духовное из Армянской долины, на цветущих грузинских горах оседает пыльца из Лори и становится розой и жасмином, фреской и куполом. Как объяснить это грузинским друзьям и как объяснить это многим из наших интеллигентов — тупоголовым, безликим, духовно сокрушенным, конченым?
Армянский поезд стоит на вокзале смиренный и бедный. Рассказывали, как армянские беженки подходили к вагонам, гладили их, как они гладили скотину и говорили: “Это наш армянский вагон?”.. “Наш армянский вагон…” Невозможно сдержать волнение перед таким бедственным положением отечества. Вагоны ветхие, поломанные, лишенные освещения, удобств, но зато они наши, связанные с нашей душой, проезжающие мимо подножья наших гор. Мы входим радостные, точно мы приехали в деревню и заранее готовы на все неудобства. Трогаемся.
Ни один город я не покидал с таким удовольствием. Расставание, даже с совсем чужим краем, оставляет в сердце какую-то грусть, но сейчас, наоборот, точно сбрасываю с сердца тяжелый груз.
Уезжаем радостные.
Костан ЗАРЯН