“Не любить социализм могут только сумасшедшие”

Архив 201126/07/2011

Сорок лет назад Минздрав СССР утвердил инструкцию о принудительном психиатрическом лечении
Инакомыслие в советской стране каралось сурово. Способы борьбы были самыми разнообразными — фантазию власть не ограничивала — и на все вкусы. Особенно эффективным считалось принудительное психиатрическое лечение здоровых граждан. Научно-теоретическую базу заложил Никита Хрущев, объявивший, что “не любить социализм могут только сумасшедшие”. Таких “больных” было много. Сорок лет назад Минздрав СССР утвердил инструкцию о принудительном психиатрическом лечении — индульгенция, которой власть отлично воспользовалась. Никита Хрущев вовсе не был первопроходцем. Подобные методы “лечения” широко практиковались и в досоветской России — едва ли не с начала XIX века. Сумасшедшими объявляли всех, кто хотя бы на толику подвергал сомнению существующий порядок вещей. Так, даже вольный мыслитель П.Чаадаев был заклеймен безумцем за взгляды, никак не совпадающие с мировоззрением Николая I. Сумасшедшим был объявлен даже племянник Александра II — попался на краже, опозорил царскую семью, так что основы были заложены давно и органично вписались в советскую действительность.

“НАЙТИ САНАТОРИЮ, ЧТОБЫ ИЗ НЕЕ ТРУДНО БЫЛО БЕЖАТЬ”

…В первые послереволюционные годы политическая психиатрия применялась в редчайших случаях. Наиболее известный — помещение в психлечебницу эсерки Марии Спиридоновой. После попытки антибольшевистского переворота 6 июля 1918 года ее приговорили к восьмимесячному заключению, но старая революционерка смогла бежать. Ее снова поймали и по предложению Дзержинского изолировали в психбольнице. В 1921 году он лично распорядился: “Охрану и наблюдение надо бы сорганизовать достаточную, но в замаскированном виде. Санатория должна быть такая, чтобы из нее трудно было бежать и по техническим условиям. Когда найдете таковую и наметите конкретный план, доложите мне”. Но в большинстве случаев необходимости в психиатрических репрессиях не наблюдалось. Большевики сохраняли либерально-интеллигентское отношение к душевнобольным. Многие из них сами обращались к психиатрам, причем не только к отечественным. Не особо скрываясь, лечились и красные командиры, прошедшие гражданскую войну. Но главное заключалось в том, что объявлять своих врагов сумасшедшими было невыгодно политически. Особенно после перехода рычагов управления к Сталину, пропагандировавшему теорию усиления классовой борьбы. Нельзя же усиливать борьбу с умалишенными. До 1935 года Политбюро не рассматривало вопросов о психиатрии вовсе. Но даже в годы “большого террора” из-за отсутствия четкой и ясной позиции высокого руководства в деле использования психиатрии в политических целях наблюдались сумбур и какофония. Некоторых узников ГУЛАГа, которые сходили с ума, отправляли в специальные психбольницы тюремного типа. Других продолжали держать в лагерях. В то же время некоторые враги народа скрывались от наказания с помощью психиатрических диагнозов. Мало того, высокопоставленные сотрудники карательной системы пользовались этой лазейкой для спасения обвиняемых в политических преступлениях.
Подобный случай имел место в Москве во время войны. В 1943 году военный трибунал рассматривал дело “антисоветской группы дирижера Хмелевича”, которое от начала до конца было сфабриковано Московским управлением НКВД. Чекисты завербовали нескольких знакомых между собой артистов и музыкантов и каждому из них поручили вести провокационные разговоры с остальными. На основании агентурных донесений всех участников группы арестовали и судили. Всем дали большие сроки, а Хмелевича приговорили к расстрелу. Но дело попалось на глаза председателю военной коллегии Верховного суда СССР Василию Ульриху. И человек, которого по праву называют кровавым палачом, обнаружил, что дирижер наблюдался у психиатра. Он распорядился направить Хмелевича на психиатрическую экспертизу и собственноручно написал записку в НКВД с предписанием не расстреливать Хмелевича до получения результатов и возможного пересмотра дела. В итоге дирижер был признан невменяемым, что не спасло его от заключения, зато сохранило ему жизнь.  Ситуация резко изменилась после войны. Видимо, следователи госбезопасности, рассматривая скользкие дела, не могли решиться на применение к обвиняемым самых строгих карательных мер. Слишком свежи у них в памяти были аресты и расстрелы коллег, обвиненных в 1938-1939 годах в незаконных методах следствия и необоснованном преследовании ни в чем не повинных людей. Поэтому при малейших зацепках — лечении у психиатров, странностях в поведении — они предпочитали отправлять подопечных на психиатрическое обследование и последующее принудительное содержание в больнице. По тому же пути пошли и руководители различных рангов, начавшие, как и в XIX веке, отправлять к психиатрам своих не в меру правдолюбивых подчиненных.
На лечение отправляли не только руководителей. Лечили-излечивали и простых людей, например, гражданина Арм.ССР Мазмана Погосяна. История банальна до чрезвычайности. 12 мая 1956 года он по простоте душевной отправил было телеграмму послу США в СССР с просьбой предоставить политическое убежище. Телеграмма, понятно, ушла, но не в посольство, а совсем по другому адресу. Но это не все. Оказывается, Мазман в марте 1957 года в военкомате Молотовского района Еревана наотрез отказывается служить в Советской армии и при этом допускает грубые антисоветские высказывания. Пацифиста и сквернослова судят и сажают на 5 лет. В 58-м его апелляция отклоняется, приговор остается в силе, в ноябре его пересматривают и, сочтя Мазмана недееспособным, прекращают дело. Но неспроста. Мазмана отправляют на принудительные оздоровительные процедуры. Лечат, очевидно, до августа 59-го, когда коллегия Верховного суда решает прекратить “курс” лечения по причине “отсутствия необходимости”.

“УКУТКА ПО-ЛЕНИНГРАДСКИ”

Никита Хрущев дал стране политическую установку — “не любить социализм могут только сумасшедшие”, и страна восприняла ее как руководство к действию. Тем более что с репрессиями нужно было кончать, но и политических противников требовалось наказывать. В 1960 году в советских УК и УПК даже появилось положение о том, что принудительное лечение может применяться к тем, кто совершил “общественно опасное деяние”.
Спрос даже при социализме рождал предложение, и профессор Андрей Снежневский выдал на-гора теорию вялотекущей шизофрении. Под ее симптомы — “бред правдоискательства”, “философскую интоксикацию” и прочие — можно было подвести практически любого человека. Психиатрическое сообщество поначалу сопротивлялось и доказывало, что это не теория, а бездумная компиляция терминов из чужих трудов. Но партии, как известно, лучше было знать, кто в стране ученый, а кто — шарлатан. Снежневский в 1962 году стал академиком АМН СССР, а в 1974 году — Героем Соцтруда.
Применение политической психиатрии открывало множество разнообразных возможностей. К примеру, можно было изолировать только что реабилитированных жертв репрессий, чье появление на свободе могло принести вред идеологической работе. Так оказался в психбольнице писатель Даниил Андреев, которого держали там до тех пор, пока не выяснилось, что он неизлечимо болен.
Еще ценнее оказалось использование идущей из глубины веков и неугасающей неприязни советских людей к психбольным. К примеру, в 1967 году в Киеве, когда интеллигенция и студенты отмечали очередной день памяти Тараса Шевченко, милиция по указанию местного ЦК попыталась арестовать зачинщиков и активистов этого, как сочли партийные боссы, националистического мероприятия. Однако присутствующие не выпустили милицейские машины из плотного людского кольца. Разрастающаяся толпа настолько напугала чиновников, что они распорядились отпустить задержанных. А потом по одному пересажали активистов в психбольницы.
Без сомнения, передовые методы излечения инакомыслящих, а также людей, выражающих правдивые мысли в неподобающих местах, распространялись на всю советскую страну и практически применялись во всех республиках. Армянская Советская Социалистическая Республика не была исключением. Справедливости ради отметим, что борьба с этой “болезнью” в Армении велась не с таким ожесточением, как в центре, по крайней мере в постсталинский период. Кого и как лечили до того, не очень-то известно.
В последнее время стали известны история и подробности “лечения” художника Вруйра Галстяна. Вруйра довели до психлечебницы вовсе не по политическим мотивам. Началась его “одиссея” еще в 47-м, когда он влюбился в дочь какого-то большого начальника. Его вначале предупредили якобы по-хорошему: отвали и заткнись, а не то… Молодой художник с чувствами совладать не смог. Челядь крутого папаши расправилась с ним: натравили собак и попугали — сунули в рот “Макаров”. Позже, в милиции, били ногами по голове. Выкрутился. Но печальная история имела продолжение.
Впрочем, любовь “не по чину” не давала достаточных оснований для направления на “лечение”. Поискали и нашли. В 1952 году Вруйра Галстяна осудили за антисоветские прилюдные мысли на 10 лет, объявили недееспособным и спокойно отправили на принудительное лечение, но через несколько лет выпустили. В декабре 1956 года Вруйра вновь арестовали и позже судили за “антисоветские высказывания в студенческой среде, во время семинарских занятий, а также в письменных работах”. В 1993-м Верховный суд снял все обвинения в отношении художника по причине полного отсутствия оснований. Жизнь художника Вруйра Галстяна была исковеркана…
…Снежневский с его теориями оказался полезен и во внутриполитической борьбе в ЦК. С его помощью был снят с работы Валентин Пивоваров — бывший охранник и помощник Хрущева, назначенный им управляющим делами ЦК. Управделами считал себя первым не только среди равных, но и среди старших товарищей, за что и поплатился: “В мае 1960 года,— писал Пивоваров Хрущеву,— я на несколько дней поехал в “Барвиху” отдохнуть. Врач санатория осмотрел меня, а затем произошло нечто непонятное. Дня через три в “Барвиху” приехал профессор Снежневский. Он сказал, что хочет меня осмотреть. Я спросил, кто он. Снежневский ответил, что он психиатр. Не видя никаких причин подвергаться исследованиям психиатра, я отказался от осмотра. Наш разговор со Снежневским происходил в течение трех-четырех минут, не больше. В результате этого разговора родился на свет документ со страшным диагнозом: шизофрения…
Три дня спустя меня консультировал заместитель директора Всеукраинского психоневрологического института профессор Литвак. Он не нашел никаких признаков шизофрении… Помните, Никита Сергеевич, в ноябре 1960 года я был у Вас на приеме, и Вы сказали мне, что товарищи Ф.Р.Козлов и М.А. Суслов хорошо отзываются о моей работе на посту управляющего делами ЦК КПСС. Вы тогда выразили сожаление о моем заболевании, я Вам рассказал историю возникновения диагноза о шизофрении, и мне казалось, что вопрос исчерпан”.
Как только Хрущев ушел в отпуск, Пивоварова освободили от должности в связи с психическим заболеванием, спорить с товарищами и тем подвергать сомнению диагнозы Снежневского Хрущев не стал и лишь в 1963 году помог Пивоварову с устройством на работу. Собственно, управляющему делами ЦК еще сильно повезло, что он не попал в руки Снежневского и его соратников.
Один из их “пациентов” Виктор Рафальский вспоминал: “После следствия я попал в казанскую психушку. Кололи меня там беспощадно. Быть все время под нейролептиками — вещь страшная. Это состояние описать невозможно. Нет покоя ни днем, ни ночью. Человек перестает быть человеком. Становится просто особью, существом жалким, низведенным до животного состояния. Какого-либо медицинского подхода к лечению здесь нет, назначение лекарств действует автоматически — месяц за месяцем, год за годом. Никому нет дела, что таким вот образом человека делают инвалидом, ибо никакой человеческий организм не в состоянии выдержать систематических атак нейролептиков…
Метод усмирения: раздевают донага, укутывают мокрой простыней, привязывают к кровати и в таком состоянии держат, пока человек не завопит. Ибо, высыхая, плотно обернутая простыня причиняет невыносимую боль. Это так называемая укутка. В ленинградской психушке применялась довольно часто…
Достойно ли это самой сущности цивилизованного государства? Отнята жизнь. Оплевана, загажена душа. Двадцать лет погублено, считая со дня последнего ареста — год 1966. Двадцать лет. Вдумайтесь только в это. Не знаю, ей-богу, не знаю, как я все это перенес”.
Принудительному лечению подвергался и видный языковед и философ, преподаватель ЕГУ Эдмон Аветян. Его арестовали в Ереване в 1982 году вместе с Рафаелом Папаяном и Георгием Хомизури. Статья — “антисоветская агитация и пропаганда”. Папаян и Хомизури отсидели свои сроки, а вот Аветяна стали лечить…

“МЕТОД ЭЛЕКТРОШОКОВОЙ ТЕРАПИИ СТРОГО ОГРАНИЧЕН”

Временами Снежневский проявлял удивительную гибкость, и многие знавшие его люди считали его скорее видным мастером интриг, чем врачом. Когда требовало начальство, он, как и большинство его коллег, отступал и легко менял диагноз. Так было, к примеру, в случае с генералом Куприяновым, освобождения которого из психбольницы потребовал маршал Жуков. И наоборот, по требованиям руководства политпсихиатры расширяли и ужесточали свою деятельность. Их золотой век наступил после назначения председателем КГБ Юрия Андропова. Переживший венгерское восстание 1956 года Андропов был уверен, что психушки — одно из лучших и надежнейших средств борьбы с инакомыслящими.
Бороться Андропову было тем проще, что за три месяца до его назначения председателем КГБ, 14 февраля 1967 года, Минздрав СССР утвердил инструкцию о принудительном психиатрическом лечении. Сеть специализированных психиатрических учреждений при нем постоянно расширялась и ужесточалась. В качестве санитаров, например, использовали уголовников, которым позволяли зверствовать над узниками психбольниц.
Бывших подопечных не оставляли даже после того, как они покидали СССР. К примеру, в 1976 году решили отравить жизнь выехавшему четырьмя годами раньше в США сыну поэта Сергея Есенина Александру Есенину-Вольпину. Он работал профессором в Бостонском университете, когда его настигла весточка с родины, исполненная в типичном стиле активных мероприятий КГБ. Итальянский еженедельник “Раджоне” опубликовал статью, где говорилось: “Есенин-Вольпин до отъезда из СССР был восемь раз в доме умалишенных… Едва прибыв в Италию, он был помещен в Риме в дом умалишенных. Сейчас его лечат американские психиатры”.
Как обычно, текст со ссылкой на западное издание передал ТАСС, затем его напечатали советские газеты, откуда его позаимствовали издания зарубежных компартий. Но оказалось, что палка была о двух концах. В 1977 году Есенин-Вольпин подал в Нью-Йорке в суд на информагентства ТАСС и АПН. И замять это дело удалось с огромным трудом путем политических уступок американцам, о которых предпочитают не вспоминать до сих пор.
Мало того, по всему миру начались акции против советской карательной психиатрии. Андропов докладывал в ЦК в 1976 году: “В ряде западных стран нагнетается антисоветская кампания с грубыми измышлениями об использовании в СССР психиатрии якобы в качестве инструмента политической борьбы с “инакомыслящими”. Идеологические центры и спецслужбы противника широко привлекают к этому средства массовой информации, используют трибуны научных форумов, инспирируют антисоветские “демонстрации” и “протесты”. Систематически предоставляют возможность выступать с грязными вымыслами об условиях помещения и содержания больных в советских психиатрических лечебницах “живым свидетелям”, известным своей антисоветской деятельностью на Западе, — Файнбергу, Плющу, Некрасову, Горбаневской и некоторым другим…
Организаторы клеветнических выступлений стремятся подготовить, как видно, общественное мнение к публичному осуждению “злоупотреблений психиатрией в СССР” на предстоящем VI Всемирном конгрессе психиатров (Гонолулу, США) в августе 1977 года, рассчитывая вызвать политически негативный резонанс в канун празднования 60-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции… Комитетом госбезопасности через оперативные возможности принимаются меры по срыву враждебных выпадов, инспирируемых на Западе вокруг советской психиатрии”.
Конечно, меры принимались, советские психиатры давали отпор внешним врагам. Но все же документы свидетельствуют о том, что они дрогнули. Уже на исходе 1970-х руководство психиатрии начало занижать свои заслуги в борьбе с инакомыслием. В отчете о борьбе с диссидентами Института судебной психиатрии имени Сербского, подписанном начальником управления по внедрению новых лекарственных средств и медицинской техники Минздрава СССР и постоянным представителем СССР в комиссии по наркотикам при ООН Эдуардом Бабаяном, говорилось, что обвиняемые по политическим статьям с 1972 по 1976 год составили менее 1% обследованных в институте — 132 человека. Причем 37 из них были признаны вменяемыми.
Еще более занимательными были слова отчета о том, что данными в целом по стране Минздрав не располагает. На этом фоне приведенные в докладе рассуждения о гуманизме советской психиатрии смотрелись вполне органично: “В советских психиатрических и психоневрологических учреждениях для лечения больных применяются методы и средства лечения, общепринятые во всех зарубежных странах.
…Психотропные препараты появились в СССР несколько позже, чем на Западе, и были воспроизведены или синтезированы в основном по их подобию.
В советской психиатрии, как правило, психические больные обеспечиваются комбинированными методами лечения. Сочетание медикаментозной терапии с психотерапией, физиотерапией, трудовой терапией дает возможность максимально индивидуализировать курсы лечения и использовать лекарственные средства в тех оправданно малых дозах, которые обеспечивают максимальный терапевтический эффект и в то же время, как правило, не вызывают нежелательного побочного действия…”
Тем временем и в столицах, и в провинции продолжали широко применять зверские методы лечения и награждать инакомыслящих диагнозом “вялотекущая шизофрения”. В перестройку карательную психиатрию начали обличать. Но потом о ней, казалось бы, сказали все и закрыли вопрос раз и навсегда. Навсегда ли?
По материалам печати