Наш человек в Лозанне

Архив 201322/08/2013

Месье Люшер, чистокровный швейцарец, пребывал в глубокой задумчивости. Предмет, повергший его в смятение, месье держал в руках — это был обыкновенный зонтик, но отслуживший свой век, и теперь предстояло решить, как с ним быть дальше. По большому счету судьба зонта была предрешена уже тем, что месье Люшер находился в подвальном помещении, куда законопослушные швейцарцы сносили набравшийся за день мусор, для чего на сияющем чистотой полу стояли четыре контейнера плюс еще одно стационарное мусоронакопительное сооружение, тоже стерильно чистое.

Контейнеры имели исполненные типографским способом таблички, указывающие на их функциональное назначение: “Пластик”, “Бумага”, “Стекло” и, что говорится, просто “Мусор”. Как правило, все эти отходы жизнедеятельности квартиранты сортируют у себя на кухне, где стоят точно такие контейнеры, только размером меньше. Потому, спускаясь на лифте непосредственно в подвал, каждый знает, что именно держит он в руках и куда его следует опустить.
Но это — как правило. В случае же с месье Люшером имело место исключение. В виде вышеназванного зонтика, который состоял частично из дерева, местами — кусков прорезиненной ткани и пластмассовых вкладок, а также пусть небольших, но металлических составляющих. Таким образом, месье Люшеру предстояло либо привести все это разнотравье к общему знаменателю, либо вычленить из него главное и безошибочно определиться с контейнерами.
Между тем внимательный наблюдатель не мог не обратить внимание на то, что задумчивость месье Люшера носила отчасти формальный характер, ибо пока голова думала, руки уже делали. То есть наш герой не просто отрешенно топтался в пространстве, но и одновременно производил конкретные манипуляции, пытаясь разъединить накрепко схваченное на составные части: чтоб металл с металлом, ткань с тканью, пластмасса с пластмассой, а дерево, соответственно, с деревом. Месье, кряхтя и тужась, пытался вывернуть стальные спицы зонта, оторвать его сферический купол от ручки, выцарапать из ткани пластмассовые фрагменты. Но не тут-то было — швейцарское ОТК хлеб даром не жует!

Месье Люшер, несгибаемый апологет санитарии и гигиены в швейцарском исполнении, был явно растерян и не понимал, как быть дальше. Чем мог помочь ему я, человек из страны, где раздельно разве что котлеты и мухи, да и то не всегда.
Вместе с тем подобная щепетильность месье Люшера уже начинала автора раздражать. — Это, конечно, замечательно, — размышлял он про себя, — но сколько можно себя мучить, когда в самый раз взять да выбросить этот дурацкий зонтик к чертовой матери! Что от этого изменится в Лозанне, в стране, в мире? Жили же, да не одно столетие, ничуть не менее самобытные китайцы в твердой уверенности, что длина их Великой стены равна восьми тысячам километров с небольшим, и вдруг, бац, выясняется, что ее протяженность переваливает за двадцать одну тысячу. И что? Из Севана вытекла вода? Армянские гроссмейстеры продули Олимпиаду? Мир перевернулся? А тут какой-то зонтик с оторванной ручкой. Нам бы их заботы…
Пока месье мучился своим зонтиком, автор думал дальше, пытаясь докопаться до сути высочайшей санитарной культуры швейцарского народа. Первое, что пришло ему в голову — это не только отменная воспитанность, а и высочайшая образованность, но тут как назло подоспел доклад Международной организации экономического сотрудничества, утверждающий, что первое место в мире по числу образованных людей занимает как раз Россия, в то время как Швейцария не входит даже в первую десятку. Значит, — продолжал размышлять автор, — дело не в этом, дело в другом. Тогда в чем? В традициях, например, укладе жизни, внутренней культуре, которой нельзя научить, ибо это как деньги, как талант — они или есть или нет.
Но тут месье Люшер определенно осерчал, изменился в лице и от всей души швырнул свой треклятый зонт в первый попавшийся контейнер, сказав вслед слова, идентичные знакомым с юных лет “…твою мать!”
Что ж, это было единственно правильное решение в данных обстоятельствах. Браво, месье Люшер, вы, несмотря ни на что, наш человек и потому мы с вами!
Лозанна