Наш Арно…

Архив 201122/01/2011

Вчера исполнилось 90 лет со дня рождения замечательного композитора и пианиста Арно БАБАДЖАНЯНА (1921-1983). Нашего Арно. Насколько сложно представить его девяностолетним, настолько же сложно поверить, что его с нами нет почти три десятилетия… Потребность в Арно особо ощутима теми, кто знал и общался с ним. Его остроумные шутки, гротескные подражания, артистическая манера, насыщенные сочными фразами рассказы, добрая улыбка и общительный характер притягивали даже незнакомых людей, не говоря уже о друзьях. Музыка Бабаджаняна проторила новые пути в музыкальном искусстве современности. В ней слышны отголоски мелодий средневековых армянских шараканов и основоположника армянской профессиональной музыки Комитаса, городской фольклор, творческое переосмысление музыки Арама Хачатуряна и других величин ХХ века. Свидетельство тому — “Героическая баллада”, концерты для виолончели и скрипки, фортепианное трио, квартет, посвященный памяти Д.Шостаковича, фортепианные “Шесть картин” и ряд других незабываемых произведений. Неповторимая стилистика, именуемая бабаджаняновской, расширила рамки армянской и мировой музыкальной литературы.
Говорят, что талантливый человек во всем талантлив. Арно Бабаджанян был блестящим пианистом и занимал достойное место в созвездии таких имен, как Эмиль Гилельс, Святослав Рихтер. Вот что написал о своем воспитаннике знаменитый профессор Московской консерватории Константин Игумнов: “Мой студент Московской консерватории, Арно Бабаджанян, — личность редкой одаренности и талантливости. Помимо композиторского дара он обладает прекрасными исполнительскими, музыкальными и техническими данными… Можно с уверенностью предсказать ему прекрасное артистическое будущее”.
Высшие силы, казалось, изначально предчувствуя рождение Мастера, погрузили его в “музыкальный сосуд”, откуда вышел чудо-ребенок, которого годы спустя должны были наречь новоявленным Рахманиновым, а московские известные пианисты должны были возрадоваться, говоря, “как им повезло, что пианист Бабаджанян посвятил себя композиции”. Множество томов можно составить из отзывов прессы, посвященных гастролям пианиста-композитора. Своим исполнительским мастерством Бабаджанян покорил сердца почитателей высокого пианизма во многих странах. “Бабаджанян — выдающийся музыкант, наделенный большим композиторским даром, а как пианист он заслуживает самого большого восторга”, — писал о нем Дмитрий Шостакович. Провидение, преподнеся Арно Бабаджаняну талант и трудолюбие, одарило его дальновидными и мудрыми учителями: Вардкес Тальян, Владимир Шебалин, Константин Игумнов. Еще в юности Арно пророчили блестящее будущее и всячески помогали Егише Чаренц, Романос Меликян, несколько позже в Ереванской, затем в Московской консерваториях — Константин Сараджев, Арам Хачатурян, Дмитрий Шостакович. Несбыточная задача — угадать тайну творчества Арно. Его искусство похоже на величественное, густолиственное древо, которое из поколения в поколение дает плоды и отбрасывает тень для современников и, быть может, для тех, кто должен еще прийти за ними.
Воспоминания, предлагаемые читателям, создают цельный и обаятельный образ великого музыканта.
Эдвард МИРЗОЯН

Нет никаких сомнений, что Арно Бабаджанян — гениальное явление ХХ века. Со временем масштабы его личности становятся все более ощутимы. Долгожителями оказались даже эстрадные песни, которые в свое время считали однодневками. С каким трудом он их писал! Он был почитаем как композитор, своей игрой восхищал Игумнова, Рихтера и Гилельса, а великой душой покорял сердца миллионов слушателей. Внешне часто казался грубым, бесцеремонным, циничным, но на самом деле был очень нежен — эта нежность слышна в его лирике. Талант Арно до сих пор не оценен. После смерти Бабаджаняна руководство Армении отказало в просьбе похоронить его в Пантеоне им.Комитаса: опер не писал да и не Герой Соцтруда…
Только один факт. Событием в музыкальной жизни Москвы стала защита его диплома по фортепиано. В комиссии сидели знаменитости Гольденвейзер, Нейгауз, Флиэр… Среди других сочинений нужно было сыграть что-то от себя, по собственному выбору, подготовленное без помощи педагога. Бабаджанян представил пьесу собственного сочинения в стиле Скрябина. “Сыграйте “от себя”, — просит жюри. “Я уже сыграл”. Комиссия была в шоке — никто из этих пианистов, безупречно знающих фортепианную литературу, не смог распознать в пьесе “под Скрябина” композитора Бабаджаняна.
Арно был единственным ребенком в семье. У него прекрасная мать, а отец — таких матерей не бывает, не то что отцов — умный, преданный, целеустремленный, внимательный. Он был родом из Игдира, работал бухгалтером, хоть и имел педагогическое образование. Я прихожу, бывало, Арно еще в постели: “Видишь, — сердится Арутюн Яковлевич, — Эдик уже встал, а ты до сих пор валяешься. Вставай, начни работать!” И тут мой друг взрывается: “Я сейчас работаю!” Отец его был очень похож на Хрущева. “А вы не заметили, — пошутил однажды я с одним из приезжих композиторов, — какой высокий гость приехал к нам?” Он издал какой-то сдавленный крик удивления и попятился… Как-то, когда Арно уже было за 50, К.Орбелян срочно вызвал его на репетицию в филармонию. “Папа джан, садись, поедем, посторожишь машину — я на пять минут”. — “Подожди оденусь”. — “Нет, нет, музыканты на сцене ждут, только пять минут”. Отца в пижаме затолкал в автомобиль, сам сел за руль. Репетиция идет, Арно просят что-то показать за инструментом, он начинает играть — и забывает обо всем на свете. …Через полтора часа отец в пижаме вбегает на сцену Большого зала, ругаясь на чем свет стоит.
Чем бы Бабаджанян ни занимался, он добивался успеха. Как-то “Комсомольская правда” объявила конкурс на рассказ “Необыкновенная история из моей жизни”. Арно месяц корпел над сочинением, и, как оказалось, не зря: дали первую премию. Сюжет рассказа примерно таков: гроссмейстер с мастером играют против гроссмейстера и любителя. И вот исход партии зависит от хода любителя — Арно. Он находит единственно верное решение и побеждает. Мастер на все руки, Арно в Дилижане собрал детвору, и они вместе починили бильярдный стол. Целый месяц реставрировал свой рояль фирмы “Шредер” — проверял каждый молоточек, струну, обновлял сукно… В результате рояль зазвучал так, что Арно упросили продать этот инструмент. Мой друг страшно боялся собак — в детстве его укусил бродячий пес. Но когда подарили карликового пуделя, он безумно полюбил Бино — называл его своим сыном, разодевая в разные наряды. Когда Бино заболел, Арно почувствовал, что дело плохо. И тогда сам сделал укол прямо в сердце. На следующий день, осмотрев пса, врач сказал: “Это был инфаркт, без этой инъекции он бы погиб”.
Нос, который Арно унаследовал от матери, с годами стал его визитной карточкой. Но мало кто догадывался, каким источником страданий и закомплексованности был этот нос для него в молодости. В годы учебы в консерватории, зайдя как-то поутру, я обнаружил у него в постели шпильки для белья. Арно признался, что придумал специальный прибор для поднятия носа, с которым и засыпал каждую ночь. В Доме культуры Армении, где мы учились, произошла такая история. Володя Айвазян, позже известный график, часто любил хвалиться, что сам себя сделал, и укорял нас: “Эх вы, бобики, за вашей спиной горой стоят родители…” Однажды Арно, не выдержав, огрызнулся, а тот в ответ: “А ты на свой нос посмотри!” Это был запрещенный прием, и Арно, выйдя из себя, запустил пепельницей Володе прямо в глаз. Был крупный скандал; чуть не дошло до уголовного дела.
У Бабаджаняна была отличная коллекция картин — он хорошо разбирался в живописи. Однажды Генрих Игитян, рассматривая портрет Арно кисти Вруйра, спросил: “А ты случайно не переделывал картину?” И Арно пришлось признаться, что он замазал часть носа — “был слишком большой”. …В Москве мы как-то вдвоем у телефонного автомата познакомились с очень симпатичной девушкой. Гуляя, присели в скверике на площади Ногина. Шутили, прикинулись уголовниками. Потом показали удостоверения членов Союза композиторов. И сразу придумали, что эти книжки мы украли и нас преследует милиция. В общем, дурачились вовсю. И вдруг Арно резко встал. “Я вам не нравлюсь, у меня слишком большой нос” — повернулся и ушел, Над Арно часто подтрунивал режиссер Генрих Оганесян. Как-то они с Арно переходят улицу у кинотеатра “Москва”. Сверху едет трамвай. “Арно джан, голову поверни”, — говорит Генрих, “Зачем?” — “Дай трамваю проехать, нос мешает”… Только годы спустя Арно, приобретя огромную популярность и любовь народа, освободился наконец от этого комплекса и “минус” трансформировался в огромный “плюс”.

…Арно заболел белокровием в начале 50-х, когда работал над Фортепианным трио. Болезнь была не наследственная, просто Арно по натуре был очень нервный, ранимый, импульсивный, вспыльчивый. Диагноз поначалу от него скрывали — когда узнал, возмущался и кричал на отца: “Как вы могли скрывать такое!” В то время по приглашению советского правительства к больной жене Косыгина был приглашен знаменитый врач из Франции по фамилии Бернар. Я пошел к А.Кочиняну, который тут же связался по телефону с зампредом Совмина Мазуром с просьбой, чтобы Бернар осмотрел Арно. “За одну консультацию этот врач берет две тысячи долларов”. И Кочинян при мне ответил: “Для Бабаджаняна мы готовы дать миллион”. Благодаря Бернару Арно поставил своего рода рекорд: он прожил с этим диагнозом около тридцати лет. Потрясающий дух и воля к жизни…
В 82-м нас пригласили с концертами во Францию. Арно не выпускали — приступы участились. С большим трудом мне удалось добиться для него разрешения на выезд. Нельзя было так просто сдаваться, нужно было жить полной, насыщенной жизнью. В Лионе меня не было в номере гостиницы, когда накануне концерта начался приступ. Молодой врач, армянин, сделал Арно болеутоляющий укол. Мы решили, что выступать он не сможет — был изможден, абсолютно без сил. И вдруг встал, оделся и решил пойти: его ждали, он не мог подвести. Успех был потрясающий, ему заплатили небывалый гонорар — около 6 тысяч рублей. Возвращались через Москву, чтобы через день вылететь в Сирию и Иорданию. Дома его жена уговорила не ехать, но я настоял, пригрозив, что один никуда не поеду и гастроли сорвутся. Только так — общением с музыкой, с людьми — можно было ему помочь. Надо было вырвать Арно из объятий смертельной болезни. Это была счастливая поездка. Он был радостен, прекрасно себя чувствовал и даже купил себе отрез на костюм, который сшил по приезде в Москву. По возвращении ему удалили желчный пузырь.
Сразу после операции он вернулся в Армению — ее он обожал. Уехал в Дилижан и на все настойчивые звонки из Москвы с требованием срочно показаться столичным врачам отвечал неизменным отказом. Как-то в интервью его спросили: “Вы живете в Москве?” — “Я живу в Ереване, в Москве я проживаю”. Уезжать не хотел ни в какую, наверное, предчувствовал приближение конца. Скоро ему стало совсем плохо, и я настоял на госпитализации. В лечкомиссии его навещал любимый друг, композитор Мелик Мависакалян. Ежедневно из Арташатского района после работы на машине приезжал сын няни Арно. Няню девочкой 12-13 лет родители Арно взяли из приюта, и дети друг к другу невероятно привязались. Однажды мальчик, сделав вид, что плохо себя почувствовал, упал и “умер”. У девочки началась истерика. Когда выяснилось, что это просто шалость и родители стали ругать сына, он признался: “Я хотел проверить, так ли крепко она меня любит, как говорит”…
Даже в больнице Арно работал, распевал мне позывные мирового первенства по тяжелой атлетике в Ереване. Я обратился к Демирчяну с просьбой навестить Арно и уговорить его вылететь в Москву. Первый секретарь пришел вместе с Фадеем Саркисяном. На уговоры Арно с улыбкой ответил: “Карен Серобович, вот немного оправлюсь, наберусь сил, а там, если надо, и на Северный полюс поеду”. Тогда из Москвы был приглашен известный хирург по фамилии Черноусов. Все было готово к операции, которую он сделал сразу по приезде. В величайшем волнении мы ждали окончания операции, но я не допускал и мысли, что все настолько плохо. Вышла санитарка с мрачным выражением лица, подошла ко мне: “Товарищ Мирзоян, вы не представляете, что за инструменты у этого Черноусова!” Вот все, что она сказала. Бригаду московских врачей я привез в гостиницу, в номере обнял и поцеловал Черноусова. “Не благодарите меня, он погибнет…” Я ужаснулся, но надеялся, что ему отпущены еще месяцы жизни. Операция проходила в ночь с 9 на 10 ноября, а 11-го Арно не стало…
Было около пяти. Кардиограмма стала показывать все большее и большее ослабление пульса. Столбик укорачивался. Арно задыхался. И вдруг тяжелое дыхание прекратилось, ему стало легче. И в этот момент он с необыкновенно нежной улыбкой, в которой соединились великая любовь и печаль, посмотрел на меня. Его сын Араик — мы были в тот момент вместе — с рыданиями бросился в ванную. После этого я ушел. Пришел домой, разделся, лег в постель, укрылся с головой одеялом. Через 15 минут в дверь постучались с известием о смерти моего лучшего друга.

Александра ПАХМУТОВА,
Николай ДОБРОНРАВОВ

В чем же все-таки секрет удивительной жизнестойкости произведений Бабаджаняна? Он был высокопрофессионален — это общеизвестно. Он был щедро одарен от бога. Был талантлив как сама природа. Он был талантлив как птица, которая поет, не задумываясь над тем, как она талантлива. И он был беспредельно хорошим человеком. Если правда, что “гений и злодейство — две вещи несовместимые”, то Арно Бабаджанян, наверное, был гениальным человеком, ибо он был беспредельно добрым. И в песнях своих он выразил себя, свою личность, свою душу. Мятущуюся, тоскующую, бесконечно добрую.
Мы были хорошо знакомы с ним. Наверное, у него были более близкие друзья, но все-таки мы верим, что Арно числил нас среди своих друзей. Во всяком случае он как истинный друг не щадил времени, чтобы познакомить нас с Арменией, он сумел “влюбить” нас в свою прекрасную гордую страну, в людей своего народа, которых сам любил горячо и верно. Он любил талант не только в художнике и в ученом, но и в самом простом человеке. Арно познакомил нас с чистильщиком ботинок Арутюном в Ереване, и он нас вез на своей машине очень далеко, десятки километров из Дилижана в Кировакан, чтобы увидели мы наконец повара по имени Сереж, с кулинарным искусством которого должны были непременно познакомиться, ибо без этого мы до конца не поймем его родную страну, ее обычаев, ее уклада. Ах, да сколько еще прекрасных людей встретилось нам на пути только потому, что их знал и любил Арно!
…Вспоминается ясный летний день на Севане. Он любил это священное озеро. В тот день он решил угостить нас форелью. Мы уже отведали ее в прибрежном ресторане, но Арно этого показалось мало, и он решил обзавестись ею “про запас”. Увидев неподалеку торгующих форелью мальчишек, он подозвал их и начал торговаться… Мы не понимали, что говорил им Арно по-армянски, но потому, как гримасничали мальчишки, как надрывались у них животы от хохота, мы понимали, какое удовольствие доставляет им эта “торговля”. Наконец Арно сел в машину и, делая вид, что окончательно рассорился с юными торговцами, отъехал от них на несколько метров, а мальчишки бежали за машиной, на ходу в чем-то убеждая дядю Арно. Арно давал задний ход, снова начинался прерывающийся смехом диалог; снова отъезд, и снова возвращение. Наконец сделка была завершена, и довольные, светящиеся от счастья лица торговцев и покупателя еще долго не могли оторваться друг от друга. Это была игра — веселая, детская, наивная, бесконечно добрая. Арно был в своей стихии. Словно большой ребенок, он сам получал удовольствие от этой игры. В этом была вся его натура — радующаяся жизни, непосредственная, почти детская. А потом мы все играли в футбол. И мы, взрослые, — сам Арно, Родион Щедрин, еще кто-то из старших; играл и сын Арно — Араик и даже девочки, отдыхавшие с нами в Доме творчества. А судил эту “встречу” сам Дмитрий Дмитриевич Шостакович, тончайший знаток и любитель футбола, которому специально для этой цели Бабаджанян привез из Еревана судейский свисток.
Далекие, милые, прекрасные годы! Они были прекрасны потому, что с нами был тогда Арно Бабаджанян.

Вера ГОРНОСТАЕВА

…Судьба нас свела на выпускных экзаменах в Московской консерватории. Это уже было последнее десятилетие его жизни. Арно любил “цех пианистов”, всегда приходил слушать фортепианный конкурс имени Чайковского. Он охотно соглашался быть председателем госкомиссии у нас в консерватории и оказался превосходным “главным судьей” на наших выпускных экзаменах. Арно, конечно, говорил не слишком свободно, но в его косноязычии была своя прелесть. Зато никогда не произносил красивые и пустые слова. Речь порой бывала непривычна, но всегда самобытна, образна и точна по смыслу. Так, по поводу одного пианиста, которого почему-то тащили на пятерку и даже в аспирантуру продвигали (ну бывают такие “загадки” во всех учебных заведениях), Арно отреагировал великолепно. Видя, как мы тоскливо помалкиваем (тащат “сверху”, бесполезно встревать), он вдруг вторгся в эту ситуацию со свойственным ему темпераментом. Неожиданно вскричал буквально во весь голос: “Что вы мне морочите голову! Я что, не отличаю натуральный мех от синтетики? Это синтетика, понимаете, синтетика! Вы же сами это слышите! А натуральный мех — это совсем другое. И давайте дурака не валять! Этот пианист… Вот сколько он стоит, столько он и стоит. И нечего о нем слова произносить такие, которые он не заслужил!” Мы хохотали до слез! Этот всплеск был настолько искренен, настолько в духе его горячности и прямоты!..

Джульетта АВЕТИСЯН

…Как-то мы с Арно зашли на рынок купить сладкий суджух — в Москву он всегда возил армянские сладости. Когда вышли с покупками, милиционер уже успел снять номера с машины Арно и ждал водителя, чтобы отобрать права: не там поставили машину. Милиционер был неумолим. Тогда я сказала, что можно сделать исключение для Арно Бабаджаняна, который сегодня уезжает в Москву — не надо портить ему настроения. Гаишник косо посмотрел на меня: “Что ты чепуху мелешь? Что, я не знаю Арно — у него такое смешное выражение лица, что я его ни с кем не спутаю”. И тут Арно с тем большим юмором, на какой был способен только он, скривил лицо, высунул язык и так скосил глаза, что бедный милиционер обнял его и стал извиняться, прося никому не говорить, как он сурово обошелся с гордостью нации. Так как вокруг нас собралась толпа, а мы стояли у обочины тротуара, движение приостановилось. Подъехал свадебный кортеж. Молодожены узнали Арно, вышли из машины, невеста весь свой букет белых роз отдала Арно и расцеловала его. Это было неповторимое зрелище: мы ехали домой в сопровождении гаишника на трехколесном мотоциклете и эскорта свадебных машин.
Подготовила
Лилит ЕПРЕМЯН