“Наблюдается массовая смертность от голода и повальное людоедство”

Архив 201231/01/2012


90 лет назад в конце января Политбюро ЦК большевиков строжайше запретило обнародовать сообщения, в том числе по радио, о массовом каннибализме в голодающих регионах России, пораженных засухой. Однако засуха засухой, но людей до потери человеческого облика довели в первую очередь партия и правительство.

Армения, ставшая советской в конце ноября 1920 года, де-юре была суверенным государством, но фактически пребывала в сфере влияния Советской России, хотя общий союз образовался в декабре 1922 года. Армения, разоренная турками и полная обездоленных беженцев, переживала жесточайший экономический кризис, но… “Несмотря на то что “военный коммунизм” культивировался и в Армении, до такого ужаса и в последующие годы народ здесь не дошел. Да и “разверстка” проходила менее жестоко, чем в России, — говорит доктор исторических наук Армен Манукян. — Кстати, одной из причин февральского восстания в Армении в 1921 г. стали именно поборы крестьян. Вскоре, в середине 21-го, начался НЭП и жизнь немного полегчала. И, конечно, нельзя забывать, что в 1921-1922 гг. Армения получила от Советской России значительное количество зерна, хлеба, сахара. Это очень помогло населению республики”.
Одним словом, Бог миловал и голодомор, и каннибализм нас не коснулись. Тем не менее не мешает знать правду о том, что было в далеких 20-х годах в нашей большой и единой стране. Есть о чем подумать и горячим поклонникам советской власти…

В советские времена о голоде 1921-1922 годов в Поволжье писали и рассказывали однообразно и довольно скучно. Обычно говорилось о том, что летом 1921 года случилась засуха и в некоторых областях страны погиб урожай и начался голод. Нередко недостаток продуктов в сельских районах был следствием их безжалостного изъятия советской властью в лице представителей продовольственных комиссий всех уровней при поддержке специально создававшихся вооруженных продотрядов. А любое уклонение от сдачи установленных во время продовольственной разверстки пудов зерна, мяса, фунтов масла и т.д. приводило к безжалостным репрессиям. Так что временами даже сотрудники ВЧК высказывали недовольство действиями продкомиссий и продотрядов.
Особый отдел Саратовской губернской ЧК 5 января 1920 года докладывал в Москву о состоянии дел в этом поволжском регионе: “Продотряды, согласно заявлению крестьян, безжалостно выметают все до зерна и даже бывают такие случаи, где берут заложниками уже выполнивших разверстку. На основании таких невнимательных отношений к разверстке действительно вызываются недовольства крестьянских масс”.
Нередко оказывалось, что сдано было все, вплоть до семян для следующего посева. В результате весенний сев 1920 года в Томской, да и в некоторых других губерниях, по существу, оказался сорванным. А осенью пришлось вновь сдавать зерно по продразверстке, и для осеннего сева осталось еще меньше семян. В готовившейся для руководителей партии и государства информационной сводке Всероссийской ЧК за 1-15 августа 1920 года сообщалось о положении в губерниях: “Саратовская. По губернии в связи с текущим полным неурожаем и почти полным отсутствием зерна для осеннего обсеменения полей создается очень благоприятная почва для контрреволюционных сил”.
Советская власть, как обычно в подобных случаях, не церемонилась. В информсводке ВЧК за 26 октября 1920 года говорилось: “Татарская республика… Крестьяне относятся к Советской власти недружелюбно по причинам разных повинностей и разверстки, при недороде в этом году местами в республике отказались от выполнения разверстки. В последнем случае умиротворяюще действуют посылаемые в такие места вооруженные отряды”.
Однако к весне ситуация стала критической. Ни есть, ни сеять попросту было нечего. Крестьяне было попытались вернуть зерно, свезенное на государственные ссыпные пункты. Но представители власти применили проверенные методы.

Результат не заставил себя ждать. В конце весны-начале лета 1921 года в разных районах Поволжья, Урала, Сибири, Северного Кавказа и Украины начали появляться очаги голода. В информсводке ВЧК за 30 апреля и 1 мая 1921 года говорилось: “Ставропольская губ… Настроение населения некоторых уездов скверное ввиду отсутствия продовольствия. В Александровском уезде толпа крестьян подошла с плачем к зданию исполкома, требуя хлеба”.
Однако поскольку голодающие районы перемежались с вполне благополучными, советское руководство не воспринимало ситуацию всерьез. В результате даже советские наркомы не могли понять, что же в действительности происходит в Поволжье и других голодающих районах. 30 июля 1921 года нарком иностранных дел Георгий Чичерин писал члену Политбюро ЦК РКП(б) Льву Каменеву: “Уважаемый Товарищ. Необходимо внести планомерность и обдуманность в публикуемые сведения… Между тем наши внутренние передачи не менее, чем наши заграничные радио, прослушиваются и перехватываются в западных странах. Наша официальная информация отличается непоследовательностью и необдуманностью. Этим усиленно пользуются за границей. Кто хочет представить наше положение в катастрофическом виде, хватается за наши алармистские известия, другие хватаются за успокоительные известия”.
В результате в Поволжье отправилась комиссия ЦК РКП(б), а работа по организации помощи голодающим, как тогда говорилось, начала разворачиваться.
Помочь пострадавшим районам должна была и проведенная весной 1921 года, после объявления новой экономической политики, замена продразверстки продналогом. Как утверждали большевики, продналог резко облегчал и улучшал жизнь крестьян. Но на деле все зависело от местных властей и прежде всего от пресловутых продовольственных комиссий. Налог мог превышать сбор зерна в самые урожайные годы. При этом продналог взимали даже в самых пострадавших от неурожая 1921 года местах, к примеру в Крыму. В итоге, несмотря на благотворительную помощь, голод в стране разрастался и углублялся. А кроме того, начались эпидемии.

В новом, 1922-м, году сообщения о людоедстве стали поступать в Москву со все увеличивающейся частотой. 20 января сводки упомянули о людоедстве в Башкирии, а 23 января руководителям страны доложили, что в Самарской губернии дело вышло за рамки единичных случаев: “Голод дошел до ужасных размеров: крестьянство съело все суррогаты, кошек, собак, в данное время употребляют в пищу трупы мертвецов, вырывая их из могил. В Пугачевском и Бузулукском уездах обнаружены неоднократные случаи людоедства. Людоедство, по словам членов волисполкома, среди Любимовки принимает массовые формы. Людоеды изолируются”.
А 27 января “Правда” написала о повальном людоедстве в голодающих районах: “В богатых степных уездах Самарской губернии, изобиловавших хлебом и мясом, творятся кошмары, наблюдается небывалое явление повального людоедства. Доведенные голодом до отчаяния и безумства, съевши все, что доступно глазу и зубу, люди решаются есть человеческий труп и тайком пожирают собственных умерших детей. Начальник милиции 4-го района Бузулукского уезда пишет, что по пути его следования в трех волостях он “встретил бывалые древние случаи людоедства древних индусов, индейцев и дикарей северного края” и что эти “бывалые случаи” выражались в следующем: из слов членов Волисполкома с.Любимовки видно, что “дикое людоедство” по селу принимает массовые формы и что “в глухие полночи идет варка мертвецов”, но фактически “преследован” лишь один гражданин; в с.Утевке Самарского уезда гражданин Юнгов доставил в исполком некоего Тимофея Фролова, “объяснив, что в ночь на 3-е декабря он, Юнгов, пустил Фролова к себе на квартиру и, накормив его, лег спать. Ночью Фролов встал и украл один хлеб, половину его съел, а половину положил в свою сумку. Утром в этой же суме у него найдена удушенная кошка Юнгова”. На вопрос, зачем удушил кошку, Фролов объяснил: для личного потребления. “Кошку он удушил ночью тихонько и положил в суму, чтобы после съесть” — так гласит акт.
Исполком постановил: задержанного Фролова отпустить, так как преступление им сделано в силу голода. Сообщая об этом, Исполком добавляет, что вообще граждане села “устраивают охоты на псов и кошек и питаются пойманной добычей”.
Несмотря на то что дальше в статье обвинялись зарубежные буржуи и новые советские предприниматели — нэпманы, которые хорошо едят, в то время когда голодающие умирают, статья произвела неприятное впечатление на членов советского руководства. Нарком здравоохранения Николай Семашко в тот же день, 27 января, писал членам Политбюро:
“Дорогие товарищи! Я позволю себе обратить Ваше внимание на тот “пересол”, который допускает наша печать в противоголодной кампании, в особенности на умножающиеся с каждым днем сообщения якобы о растущем “людоедстве”. Принимая во внимание: 1) что многие из этих описаний явно неправдоподобны (в “Известиях” сообщается, что крестьянин села Сиктермы оставил “труп своей жены, успев съесть легкие и печень”, между тем всякий знает, какое отвратительное место представляют легкие мертвеца, и конечно, голодающий съел бы скорее мясо, “нашли при обыске гниющую кость зарезанного брата” — между тем кости, как известно, не гниют и т.д.); 2) белогвардейская печать усиленно смакует “ужасы людоедства в Советской России”. Я предлагаю прекратить печатание рассказов о всяком “массовом людоедстве”.

Кто знает, какой могла бы быть реакция членов Политбюро на обращение Семашко, но на следующий день “Правда” позволила себе поставить под сомнение решение Политбюро о людоедах. После сообщения о случаях людоедства Политбюро решило их не судить, а отправлять на психиатрическое лечение. А орган ЦК РКП(б) публиковал такие размышления своего сотрудника: “Передо мной целая пачка документов о голоде. Это протоколы следователей Ревтрибунала и Народных судов, официальные телеграммы с мест, акты медицинской экспертизы. Как все документы, они немножко сухи. Но сквозь официальную оболочку очень часто пробиваются жуткие картины нашего Поволжья. Крестьянин Бузулукского уезда Ефимовской волости Мухин на дознании заявил следователю: “У меня семья состоит из 5 человек. Хлеба нет с Пасхи. Мы сперва питались корой, кониной, собаками и кошками, выбирали кости и перемалывали их. В нашем селе масса трупов. Они валяются по улицам или складываются в общественном амбаре. Я вечерком пробрался в амбар, взял труп мальчика 7 лет, на салазках привез его домой, разрубил топором на мелкие части и сварил. В течение суток мы съели весь труп. Остались лишь одни кости. У нас в селе многие едят человеческое мясо, но это скрывают. Вкуса человеческого мяса мы в настоящее время не помним. Мы ели его в состоянии беспамятства”.
“Что делать с людоедами? — спрашивает начальник милиции одного из районов Бузулукского уезда. — Арестовывать? Предавать суду, карать?” И местные власти теряются перед этой жуткой правдой голода, перед этими “бывалыми случаями” индейского людоедства. Характерный штрих: людоеды почти все являются с повинной к местным властям: “Лучше арест, лучше тюрьма, но только не прежние повседневные муки голода”.
Но критиковать Политбюро, да еще и публично, было перебором даже для любимца партии и главного редактора “Правды” Николая Бухарина. Политбюро поддержало Семашко и 30 января приняло следующее решение: “Прекратить печатание рассказов о всяком “людоедстве”. Правда, от замалчивания фактов людоедства само людоедство никуда не исчезло.
Последнее сообщение о людоедстве пришло в Москву 24 июля 1922 года из Ставропольской губернии.

С окончанием голода страшное время, казалось бы, должно было исчезнуть навсегда, а руководство страны могло сделать из происшедшего соответствующие выводы. Но оказалось, что история вскоре повторилась вплоть до мельчайших деталей. Только отбирали все до последнего зернышка не у конкретных крестьянских семей, а у колхозов.
Но с колхозов требовали всего и сразу, а к сопротивляющимся немедленно применяли репрессивные меры. Та же картина наблюдалась и на Украине. А когда вновь начался голод, появились и сообщения о потреблении в пищу суррогатов, собак и кошек. А затем и о людоедстве. Секретно-политический отдел ОГПУ 26 апреля 1933 года сообщал о Северокавказском крае: “С февраля на 1 апреля по краю выявлено 108 случаев людоедства…”
Впечатляли и данные по Украине, доложенные руководству 23 июня 1933 года: “В районах, пораженных острыми продзатруднениями, распространены случаи людоедства, трупоедства, употребления в пищу падали и разных суррогатов. Убийствам с целью людоедства подвергаются главным образом дети. Эти явления имеют место особенно в Киевской, Одесской, Харьковской и Днепропетровской областях”.
Конкретные примеры ужасали не меньше, чем те, что были в 1922 году. Однако, как оказалось, та же схема доведения людей до полного голодного отчаяния и людоедства срабатывала и позднее — во время Великой Отечественной войны, причем в далеком тылу, в районах, откуда для фронта и Победы забирали все до последнего зернышка. И снова чекисты докладывали высшему руководству страны, и снова принимались меры, когда множество людей уже было не вернуть. В общем-то, в этом нет ничего странного: в стране, где все делалось ради великих целей, никогда не обращали внимания на жизнь и смерть обычных людей.
По материалам
российской печати