“Мы жили в комфортабельной молчаливой тюрьме, за крепостной стеной из красного кирпича”

Архив 201204/02/2012

Недавно в Москве вышла книга Нами МИКОЯН “Своими глазами с любовью и печалью…”, в которой собраны воспоминания о жизни, о семье, о людях, с которыми она встречалась. Книга написана без излишней политизации, на основе фактов и собственных наблюдений — это реальная жизнь женщины, волею судьбы оказавшейся в эпицентре событий, подчас весьма важных.

Наблюдательность автора — а она видела многое — позволила создать весьма достоверную и убедительную картину времени. Напомним, Нами — невестка Анастаса Микояна. Мы позвонили Нами Микоян в Москву, не сомневаясь, что она разрешит опубликовать отрывки из книги. И не ошиблись. “Это уже третье издание книги, значительно дополненное, — сказала Нами Артемовна, — я заново переписала воспоминания об Анастасе Ивановиче, добавила немало любопытных фрагментов. Впервые опубликован очерк о встречах в Венгрии. Я думаю, читателям, особенно в Армении, будут особенно интересны воспоминания о Микояне Арама Хачатуряна, Сильвы Капутикян, Марка Григоряна. Последний рассказывает о строительной деятельности моего дяди, Григория Арутюнова, в Ереване. Я написала новое послесловие и т.д. 3-тысячный тираж книги разошелся очень быстро, издательский дом “Городец” в марте выпустит дополнительный тираж”. Предлагаем отрывки из книги “Своими глазами с любовью и печалью…”
…Итак, Москва, 1950 год, декабрь. Кремль. Меня пугала предстоящая жизнь в семье Микояна в Кремле. В 50-е годы, как и сейчас, там была резиденция советского правительства. Некоторые члены Политбюро имели квартиры в Кремле еще с 20-х годов.
Там жили Молотов, Каганович, Ворошилов, Андреев, Микоян, была квартира Сталина, в Кремле остались жить вдовы Серго Орджоникидзе и Дзержинского, мать жены Сталина.
Кремль был совершенно безлюдным. У въезда в арку Боровицких ворот (у Каменного моста) стояла охрана из офицеров особого, 9-го управления КГБ. Одеты они были зимой в хорошо сшитые светлые короткие дубленки; рослые, молодцеватые офицеры выглядели всегда подтянутыми. В Кремль без остановки въезжали машины только членов Политбюро. Если ехали члены семьи, даже живущие там, водитель останавливался справа около арки, охрана проверяла документы, звонила старшему дежурному, и машину после зеленого света и звонка пропускали дальше. Улица, на которой жили члены Политбюро, называлась Коммунистической и шла влево от ворот вдоль Большого Кремлевского дворца. Все постройки были XVI-ХIХ веков. Многие внутри переделаны под гаражи, вход в них был через арки и внутренние дворики, там же находились медпункт, парикмахерская, прачечная и разные хозяйственные помещения.
Дом, в котором располагались квартиры Молотова и Микояна, стоял по правую сторону улицы. Его теперь снесли, хотя это была прекрасная трехэтажная постройка XIX века. Сейчас на этом месте находится Дворец съездов. А часть дома в начале улицы сохранили — там какое-то время жил Ленин.
У входа в жилой подъезд изнутри стояла снова охрана, члены семей, живущих в Кремле, имели особые пропуска — небольшие темно-вишневые книжечки с фотографией, полным именем, на гербовой бумаге, с подписью коменданта Кремля. На обложке были тисненые буквы “Кремль”. Охрана знала всех в лицо и по именам — в нашем подъезде жил на последнем, третьем этаже один Молотов, на втором — наша семья. Охранники отдавали честь, каждый раз тщательно проверяли пропуск, сверяли фотографию и вежливо возвращали, называя по имени и отчеству. Следующая охрана на этаже, и вся процедура повторялась. Рядом с лестницей был добротный красивый лифт.
Старинные мраморные лестницы покрывали красные ковровые дорожки с желтыми цветами по краям. Такие кремлевские дорожки можно было увидеть только в правительственных зданиях.
Семья Микояна занимала квартиру из восьми комнат. Вместе с родителями здесь жили два сына с женами и племянник. Длинный коридор, по левую и правую стороны — комнаты. Стены комнат всюду были обшиты на три четверти деревом, дом отапливался, кроме парового отопления, старинными большими стенными кафельными печами. Дубовая мебель, естественно, государственная, с жестяными номерками, покрытая белыми чехлами. Казенно и неуютно. В этой квартире Микояны стали жить после женитьбы сыновей. Предыдущая квартира такой же планировки была рядом, несколько меньше по размеру.
Мы жили как на острове, но остров не был экзотически роскошным, а, скорее, походил на комфортабельную молчаливую тюрьму, отгороженную крепостной стеной из красного кирпича. Безлюдные улицы и площади внутри Кремля. Причудливые постройки, множество незаметных внутренних двориков, Потешный дворец с яркой крышей, величественный Успенский собор, белая колокольня Ивана Великого, громадный Царь-колокол… Как в сказке, в которой злой волшебник заколдовал дворец и все живущие в нем заснули навечно. В Кремле редко можно было увидеть проезжающую машину, охрана также была не видна снаружи зданий. Ощущение таинственности и постоянного напряжения не спадало.
Семьи живущих в Кремле членов правительства в эти годы уже не тянулись к общению друг с другом. Выезжали в город на машине сразу от подъезда и так же возвращались.
В одном из небольших строений, со стороны внутреннего дворика, располагалась квартира вдовы Ф.Э.Дзержинского Софьи Сигизмундовны. Мы часто с ней виделись, когда она выходила на прогулку, а я гуляла с ребенком.
Железный Феликс. Я знала о нем только по книгам советского времени, в которых он выглядел сильным и честным, преданным идее коммунизма. Знала его роль в создании воспитательных колоний для беспризорных. Софья Сигизмундовна, как большинство жен революционеров первого поколения, была подругой — единомышленницей Дзержинского.
Интеллигентная, образованная, ни мещанства, ни суетливости как во внешнем облике, так и в манере поведения. Софья Сигизмундовна не отличалась эмоциональностью. Суховатая, строгая, подтянутая. Женщин с дореволюционным партийным стажем объединяла внутренняя дисциплина, обязательность, я таких встречала часто.
Софья Сигизмундовна жила одна, а сын Ясек с женой Любой — на Серафимовича, 2. Была Софья Сигизмундовна уже пожилой, но энергичной женщиной. Рассказывала о дореволюционном прошлом. Мы делали несколько кругов от стены до стены, она строго, нравоучительно излагала свои мысли о том, что девушку с юности надо приучить к труду, вести домашнее хозяйство и т.д. В дом к нам она не заходила, жила размеренной замкнутой жизнью, с моей свекровью они встречались на партсобраниях и беседовали по дороге обратно. Ее навещала жена сына, которая соединяла приходы к ней с посещением и семьи Микояна. Общительная, милая русская женщина, она приносила воздух из-за стен Кремля. Муж ее через несколько лет скончался неожиданно, пытался передвинуть у себя в квартире шкаф и умер в одночасье от инфаркта.
Мы гуляли в одно и то же время, если можно назвать гулянием это многократное движение — туда-обратно по дорожке замкнутого дворика. С одной стороны ограждала внутренняя стена нашего жилого дома с подъездами, кое-где с арками на Коммунистическую улицу (в них, естественно, стояла охрана), а с другой стороны дворика находились старинные двухэтажные постройки. В одной и была квартира Софьи Сигизмундовны рядом с квартирами коменданта Кремля и тещи Сталина, о чем я узнала совсем недавно.
В среднем здании, стоявшем напротив наших окон, на первом этаже работала прачечная, где стирали и гладили по старинке, руками, сдержанные, молчаливые девушки, в чьих документах значились военные звания. Номер на нашем белье был 4, цифра в углу простыни, вышитая красными нитками мулине, эти нитки не теряли цвета.
Парторганизация, куда входили мы, не работавшие члены партии из семей, живущих в Кремле, включала также сотрудников прачечной, горничных, обслуживающих дома, и несколько офицеров. Моя свекровь очень бережно относилась к партбилету, он лежал в конверте в ее спальне, в ящике туалетного столика. Она волновалась и нервничала перед собранием, готовилась заранее — это было ее единственное общественное дело, единственная связь с миром.
Вячеслав Михайлович Молотов, председатель Совета Министров СССР, чья квартира была над нашей, жил один. Дочь вышла замуж и предпочитала жить в городе. А жена его, Полина Жемчужина, организатор ТЭЖЭ, была арестована по распоряжению Сталина и сидела вначале в тюрьме на Лубянке, а потом ее выслали то ли в Среднюю Азию, то ли во Владимир. Сталин наказал ее, кажется, за вмешательство в хлопоты группы евреев во главе с Голдой Меир (будущей главой Израиля) о перемещении Еврейской области из Биробиджана в Крым. Молотов вынужден был с этим решением Сталина смириться. Мы с соседом сверху никогда не встречались.
Через Коммунистическую улицу, напротив нас, жили вдова и дочь Серго Орджоникидзе, государственного деятеля, покончившего с собой в 30-е годы, что тогда скрывалось.
Временами Зинаида Гавриловна была говорливой и нервной. Но в основном ее отличали внешняя собранность, сдержанность, скромность. В Кремле она занимала небольшую квартиру, сразу после Троицких ворот направо, на втором этаже. Все в ее доме напоминало о муже.
Дочь вышла замуж. Еще с 1946 года я хорошо знала ее избранника, молодого “Молчалина”, который окончил элитарный Институт международных отношений и искал невесту с именем. Жил он с родителями около Каменного моста. То ухаживал за дочерью маршала Баграмяна, то еще за кем-то, наконец, нашел Этери. В доме тещи он себя вел, со слов Зинаиды Гавриловны, хамовато. У нее на кремлевской дубовой стенной вешалке в коридоре всегда висело пальто мужа, также не занятым она оставляла его стул за обеденным столом, но Шура, муж дочери, не считался с этой прихотью старой женщины, они ссорились. Зинаида Гавриловна часто звонила моей свекрови, жаловалась.
Потом дочь с мужем перешли в отдельную четырехкомнатную квартиру на Серафимовича. Позже они развелись, своему сыну при рождении дали фамилию Орджоникидзе, У Этери от следующего брака также был сын, фамилию ему при рождении дали деда.
А первый муж Этери, профессор МГИМО, менял выгодных жен и остановился на своей студентке — дочери тогдашнего министра иностранных дел Громыко. После чего его карьера резко пошла вверх. Он был незлым человеком, и все сыновья его бывших жен, даже от других мужей, благодаря ему получили хорошие должности, квартиры — все то, что к тому времени уже стало нормой в стране: приспособленчество, использование служебного положения в личных целях, все то, что так раздражало Зинаиду Гавриловну в зяте.

В Кремле наш двор упирался в торец — продолжение дома, на первом этаже которого помещалась парикмахерская для сотрудников Кремля высшего ранга, и мы тоже пользовались ею. Было там стерильно чисто, просторно. Несколько мастеров в белом, зеркала над умывальниками, ничего лишнего, флаконы с “Красной Москвой”, на столиках газеты. Обслуживание было бесплатным.
Один из парикмахеров — Фима, Ефим Фокиевич Панкратьев, перед войной был призван в армию с Урала, служил курсантом в Кремлевском училище, стал офицером, военную форму не носил, так как работа его была как бы гражданской. После работы в Кремле его пригласил к себе А.И.Микоян, и Фима числился в его охране. Фима, кроме своей основной профессии, увлекался фотографией, и почти все наши семейные любительские снимки дело его рук. После Микояна он работал у очередного, не оставившего заметного следа председателя Верховного Совета Н.Подгорного. Фима с любовью вспоминает Анастаса Ивановича, ценит его внимательность к людям, работавшим в обслуге. “Как приду стричь, Анастас Иванович каждый раз говорит девушкам: “А Фима ел? Вначале покормите Фиму”. Пока я его брил и стриг, он читал газеты. Хороший был человек, мудрый, вежливый. Я часто вижу его во сне”.
Надо отдать должное — почти все чекисты, работавшие в охране Анастаса Ивановича, остались по-человечески ему преданными. Приходят в годовщину смерти на его могилу. Часто звонят. Бывают у меня. Рассказывают о нем по-доброму. С теплотой вспоминает его и личный врач Клавдия Петровна.
Кремль и все, что связано с ним, обслуживалось 9-м управлением КГБ. Интерьеры типовые: деревянные дубовые панели, одинаковые красные с желтыми цветами по краям ковровые дорожки, плотные коричневатые шелковые шторы на окнах, дубовая мебель, чаще всего сделанная на московской мебельной фабрике “Люкс”. Люстры — деревянные с плафонами. Нигде никакой роскоши — только самое необходимое. Комфорт проявлялся в аккуратной уборке, чистом белье, для всего имелось свое место — газетный столик, столик для телефона, шкафчик для обуви и прочего. Книги в так называемых шведских шкафах, хорошо пригнанные белые двери комнат, в ванных мыло всегда свежее, но наше, советское, без душистого аромата. В кухне вытяжка в форточке. Ничто не радовало глаз особой красотой или подчеркнутым уютом. Только порядок. Строго, чисто. Каждый день одно и то же.
В 50-е годы в кремлевской квартире еще топили дровами печи. Рано утром девушки приносили мелко напиленные аккуратные поленья дров и разжигали в коридоре большие белые кафельные печи с медными дверцами и задвижками. Этого тепла хватало на сутки. Печи так и остались, когда установили паровое отопление. Не могу забыть, как наш дом безжалостно ломали чугунной бабой, разбивая дубовые деревянные панели и кафель ванных, когда мы уезжали из Кремля и там уже было задумано строительство Дворца съездов.
Надо сказать, что бережливость у государственных служащих была своеобразной. Насколько аккуратно относилась к казенным вещам в квартире моя свекровь и требовала того же от убиравших квартиру девушек, настолько безжалостно уничтожалось все это, когда уже кончало свою службу. Из служащих никто ничего не имел права уносить, да и членам семьи не пришло бы в голову что-то взять из Кремля. Правда, помню, как один из братьев мужа узнав, что дом будут ломать, а вместе с ним все оборудование, просил коменданта разрешить взять или купить дубовую обшивку хотя бы одной комнаты, но получил резкий ответ, что приказано уничтожить все. Приказы шли от руководства Девятки, спецохраны.
Много позже, в 80-е годы, как-то пришла во Дворец съездов со служебного входа — у знакомого директора продуктового хозяйства Дворца я иногда покупала продукты, которые были, конечно, лучше, чем в городе, и хорошего ассортимента. Сидела около выхода в вестибюле и ждала свой сверток. В это время рабочие вынесли дубовую деревянную этажерку и бросили ее в мусорный ящик. Я поразилась вслух, а вахтер сказал: “Ненужное приказано выбрасывать, главное — не дать людям, чтобы не пользовались казенным”. Это был уже 85-й год, а дух остался старый. Законы 9-го управления.
Возвращаясь в 1950-е годы, вспоминаю небольшой магазинчик военторга на территории “Арсенала” — это влево от Троицких ворот, в доме, опоясывающем Александровский сад одной стороной, а другой стороной смотрящем на Кремль, напротив главного здания, где находились квартира Сталина, его кабинет и кабинеты руководителей государства. В этом “Арсенале” жили все солдаты и офицеры, приписанные к Кремлю. Так вот там, сразу от входа в арку, направо, помещался однокомнатный магазинчик. Директором и продавцом был некто Борисов, мужчина с хорошей военной выправкой. Очень редко мы тоже туда ходили. Так как в городе в 50-е годы было очень худо с товарами, одевались мы в ателье, еще не появилась двухсотая секция ГУМа, где при Хрущеве был создан рай для семей правительства и высших чиновников. Никакими торговыми базами и складами семья Микоянов не пользовалась, думаю, так же жили и другие члены правительства. (Я ничего не знаю о быте семьи Берии, в особняке на Никитской, закрытом для всех, думаю, он был гораздо менее аскетичным, чем кремлевский.)
(Продолжение в одном
из ближайших номеров)

На снимках: Микоян и Берия; Хрущев в гостях у Микояна; Микоян с внуками