“…Моя надежда на время”

Архив 201010/06/2010

В Доме художника проходит замечательная выставка, посвященная 110-летию Маэстро Ерванда КОЧАРА (1899-1979)
Кочар — наиболее сложная, неоднозначная, подчас противоречивая фигура в армянском искусстве, вообще в национальной культуре, причем во всех отношениях. И его творчество, и жизнь, и отношение окружающих, и оценки — все далеко от общепринятых, давно и, кажется, навсегда сложившихся армянских стереотипов. Кочар — художественно-культурное явление, выходящее далеко за пределы национального космоса. Его можно понять и оценить по достоинству только на фоне и в движении мирового искусства, особенно европейского. Он был неординарной личностью с детства — факт. Сын тифлисского торговца вином рос в атмосфере, весьма далекой от искусства, — и надо же…

Мальчик попал в хорошие руки еще в Нерсисяновской семинарии — его рисунки заметили. Далее была художественная школа — наброски и рисунки той поры великолепны. (Делает ли такие сегодняшняя поросль — большой вопрос.) В 19 лет Кочар рванул в Москву и попал к самому Петру Кончаловскому. В сочетании с московскими музеями это дало великолепный результат. Он прикипел к Сезанну, и в то же время изматывал себя поисками. Ему было 23, когда он направился в Европу. Путь был долог и извилист. Константинополь, Венеция, наконец, главная цель — Париж. Альфа и омега. Житие Ерванда Кочара отныне разделилось на до Парижа и после. Париж стал главной вехой.
В художественную столицу мира он вошел не как застенчивый провинциал, а как напористый и энергичный трудоголик. Освоился быстро — язык, манеры, знакомства, мастерская — все стало на свои места. Первая выставка была уже в 26-м. Его заметили, оценили и приняли. Крупные критики уделяли внимание голубоглазому армянину, его имя стало часто мелькать в арт-изданиях. А вскоре он и вовсе удивил дошлых парижан, когда показал свое изобретение — живопись в пространстве. Впервые в 1925 году. Это был необыкновенный гибрид полихромной скульптуро-живописи, чистый синтез. Вещи неожиданные, трехмерные. Живопись трепещет, перетекает по сложным поверхностям, льется, вибрирует — это новая грань в искусстве. На выставке несколько таких работ, правда, они не парижского периода, а ереванского. Уже другие.
Кочар в Париже работал неистово, раскрепощенно, как бы чувствуя, что его свободе придет конец. Может, и нет — кто скажет? Он попробовал вкусить разных стилистических деликатесов, вплоть до сюрреализма. Париж — он ведь так всех вдохновляет! Кочар дружил и выставлялся с теми, кто стал идолом искусства ХХ века. Он был им ровня, скажем так. Его графика, живопись, опять же “живопись в пространстве” и скульптура, к которой он уже приохотился, говорили о великолепном, вполне сложившемся амбициозном художнике.
Выставка, организованная Музеем Ерванда Кочара, спроектирована сыном, архитектором Айказом Кочаром, и его супругой, директором музея, Лалой Мартиросян-Кочар. Не выставка, а красочный, драматический спектакль, умно и с чувством срежиссированный. Завораживающий, глубокий, со множеством мизансцен. Выставку не пробежишь галопом — это глупо и бессмысленно, ее надо смотреть, вглядываться и думать. И есть о чем.
Главный вопрос, который не дает покоя людям искусства много лет, прост: почему успешный и прогрессирующий художник оставил Париж и направился в страну, где уже закрутилась вакханалия террора и искусство принимало соответствующие формы? Патриотизм? Генетика? Парижское его окружение недоумевало, обалдевало, терялось в догадках. Рок или перст судьбы? Что потеряло бы искусство Армении, не вернись в 36-м Маэстро Кочар — вопрос некорректный. Мы не имели бы, может быть, “Давида”, “Орла” в Звартноце и “Мамиконяна”. Мир же приобрел бы художника мирового масштаба и множество других шедевров. Впрочем, все это риторические догадки. Случилось то, что случилось. Вернулся вместе со своими парижскими работами. В экспозиции зрителей встречает фотография, сделанная летом 1937 года: Кочар в костюме и бабочке на ереванской улице. Полный сюр. Классово и идеологически чуждый элемент. Но… уцелел. Не взяли. Не тронули. Пока.
С парижским авангардизмом пришлось надолго распрощаться. Кочар оформлял спектакли, рисовал портреты, но все это было не то, не то. Впрочем, он создал в 39-м такой шедевр, как цикл иллюстраций к “Давиду Сасунскому” к 1000-летию эпоса. Гром грянул в 1941 году, сразу после начала войны. Как в песне поется: “его поймали, арестовали”, но велели не паспорт показать, а правду выложить. Обвинили в “антисоветской агитации и пропаганде”. Весь его парижский облик (“бабочка”!) и привезенные работы — было фактически антисоветским. Беззвучная агитация и пропаганда. Он просидел два с лишним года, почти оглох на одно ухо и был выпущен благодаря заступничеству старого “нерсисяновского” однокашника Анастаса Микояна.
Несколько экспонируемых работ Кочара свидетельствуют о некоторых компромиссах в искусстве, на которые ему пришлось пойти. Так, Тиграна Великого он изобразил на фоне едва ли не индустриального пейзажа. В 43-м он рисует Шекспира, за спиной которого видны Арарат и заводские корпуса с дымящими трубами.
Можно увидеть и тюремный рисунок — портрет некоего Мовсеса Мовсесяна карандашом на платке. Через тридцать лет рисунок на платке сделает другой великий заключенный — Сергей Параджанов.
В 49-м Кочар вновь обратился к образу усатого вождя всех народов. Первое осмысление тирана пришлось на парижский период — это был бюст с сюрреалистическими вставками. Трюк не спас, однако. И вот медальон… Блестящая, удивительная работа. Вождь появляющийся и вождь исчезающий. Загадка в освещении и ракурсе. Излюбленная тема: “человек — город”. Фрагменты военных плакатов. Нечто материально-нематериальное.
После смерти тирана Маэстро Кочар воспрял духом. К тому же ненавистный соцреализм тихо сдавал позиции. Взялся опять за Давида Сасунского. Первый конный памятник появился в юбилейном 39-м, он стоял на вокзальной площади, пока не исчез. Новый Давид потряс мир. Открытый в 59-м, он стал, по всеобщему мнению, одним из лучших конных памятников ХХ века. К сожалению, шедевр уже много лет незаслуженно прозябает на вокзальной площади. Как, впрочем, и его “Муза кибернетики” (1972) десятки лет не по своей воле избегает публичности и пребывает на предприятии “Электрон”. Зато повезло кочаровскому “Андрогину” — он стоит у Центра современного экспериментального искусства. В минувшем году в саду НС появился увеличенный “Давид” (тот, что поверг Голиафа) — что есть хорошо, но опять же он скрыт от общественности — что есть не хорошо. Его лицезреют только депутаты…
Последней монументальной работой Маэстро стал “Вардан Мамиконян” (1975). В экспозицию включены потрясающие наброски, они свидетельствуют, какова была первоначальная задумка: всадник несется на врага и задние ноги коня сливаются с клубами пыли. Этот вариант почему-то не прошел, памятник заимел одну точку оперы — те же клубы под брюхом коня… Как бы ни было, “Вардан Мамиконян” завершил земной путь и миссию Маэстро…
Жизнь же в искусстве продолжается. Приходится сожалеть, что страна искусством великого Ерванда Кочара распоряжается без должного пиетета. Столетний юбилей государство сгубило — героические усилия Лалы Мартиросян-Кочар наткнулись на полное безразличие властей. Далее работы Маэстро загадочным образом не попали в экспозицию армянского искусства в рамках Года Армении во Франции. Даже намечавшаяся не так давно выставка в Киеве была по чьему-то злому умыслу заменена на нечто третьестепенное. Иначе говоря, необходимо, чтобы эта выставка вышла за пределы страны. Таких, как Кочар, в ХХ веке не так уж и много.
* * *
“Что есть движение? Это жизнь. А что есть жизнь? Это шествие к смерти”. Эти слова Маэстро в его случае совершенно не верны. Вся его жизнь была шествием к бессмертию.