“…Мне сказали, что это новый студент Таривердиев, приехал из Тбилиси”

Архив 201105/04/2011

Лейла с Гариком ТаривердиевымЗавершаем публикацию отрывков из книги воспоминаний (литературная запись А.Арнаутова) актрисы Лейли ХАЧАТУРЯН, племянницы Арама Хачатуряна. Страницы этой искренней и доброй книги удивительным образом передают дыхание времени. В предлагаемых отрывках автор рассказывает о ереванском периоде жизни Микаэла Таривердиева и о доме, ставшем впоследствии Музеем композитора.

ОН БЫЛ ГОЛ, КАК СОКОЛ

…С самого начала все было очень неожиданно, необычно и интересно. Микаэл Таривердиев приехал из Тбилиси — диплом с отличием, композиторский факультет. Приехал и поступил на последний курс в Ереванское музыкальное училище. Ему хотелось обязательно получить образование в Армении и учиться дальше именно у армянского композитора.
После тяжелой болезни, воспаления легких, я в первый раз пришла в музыкальное училище. Шел мой дипломный год. И случайно попала на закрытый вечер, тогда часто проводились такие вечера. На сцене стояло два инструмента, за одним сидел молодой человек с копной черных волос, рассыпавшихся по всей голове и лицу, за другим — моя подруга пианистка. Они в два рояля исполняли какое-то произведение. Внешность была у него настолько неординарная, необычная, но вместе с тем она как-то подействовала на меня, просто вдохновила даже. Мне трудно это передать: я была загипнотизирована, я не могла оторвать от него глаз. Играл он совершенно бесподобно. Мне сказали, что это новый студент Таривердиев, приехал из Тбилиси, сегодня он играет свое произведение. Музыка мне понравилась, она увлекла меня, тем более, играл он виртуозно!
После вечера кто-то подвел ко мне Микаэла Левоновича. Он представился: “Меня зовут Гарик. Я знаю, что вы болели и в первый день пришли в училище”. Я говорю: “Да, первый день после болезни и такой приятный сюрприз. Мне очень понравилось ваше произведение, вы прекрасно играли”. Он смотрел, не отрываясь. Удивительный взгляд. Я поняла, что очень его заинтересовала.
Мы вместе вышли из училища, он решил меня проводить. Мы говорили в основном о музыке, о Тбилиси, о том, как он учился, кто его родители. Когда я потом узнала, что его зовут Микаэл, я крайне удивилась, ведь он представился как Гарик. Он объяснил, что это мама так его называет, и очень попросил меня тоже называть его только так.
Мама его находилась в это время в Ереване, но в тот вечер ее не было, а папа — директор Госбанка Грузии — был арестован. Это явилось одной из главных причин, почему Таривердиев хотел уехать из Тбилиси и обязательно в Армению.
Он часто звонил, предлагал погулять, пойти в филармонию на какой-нибудь концерт, в общем, так начались наши отношения. Нам было бесконечно хорошо, мы тянулись друг к другу. Гарик жил в консерваторском общежитии, и естественно, мы встречались в моем доме. Родители уже были хорошо знакомы с ним. Он играл у нас свои произведения, инструмент просто не закрывался.
Очень скоро стало понятно, что расстаться мы уже, в общем-то, не сможем. Вот уже поздно, я выхожу его провожать на крыльцо, мы стоим и разговариваем, соседи кругом смотрят, фиксируют в свои “полевые бинокли”, а нам абсолютно на все наплевать.
И как странно прореагировал наш город. Не какие-то там знакомые, родственники, а Город! Взбудоражилась вся композиторская братия! Я имела удовольствие выслушивать бесконечные советы, которые давались от “чистого” сердца. По их мнению, я должна была “одуматься и прекратить” близкую дружбу с этим “весьма странным человеком”. “Не связывайся с ним…” — говорили мне.
Странность его заключалась в том, что он был бесконечно талантлив, ни на кого не похожий и внешне, и по музыкантской сути своей, и поэтому, конечно, вызывал крайне неоднозначную реакцию.
Я не хочу упоминать фамилии известных людей, которые ну просто на дыбы вставали и так хотели разрушить нашу дружбу. Это сейчас ни к чему, все уже давным-давно ушло в область предания, да и Бог им судья, но я пережила это, и он пережил.
Он был настолько не от мира сего, что никак не мог понять, почему такая вражда, почему он окружен столькими недоброжелателями. Я чувствовала и понимала — не желание предупредить меня двигало многими из них, а просто чистая зависть, такая неприкрытая, нехорошая зависть. А завидовать было чему. Нет, он был совершенно “гол как сокол”, так что этому нечего было завидовать. Но все понимали, что это неординарный, уникальный в своем роде человек.

Мы окончили музыкальное училище. Он сдавал только специальность, потому что у него был диплом с отличием, а мне пришлось пропеть громадную дипломную программу. После болезни петь было сложно, но я собралась, я это сделала и тоже получила диплом с отличием. Гарик был счастлив, я к тому же пела одно его произведение.
Мы вместе решили поступать в Ереванскую консерваторию, он в класс композитора Григория Егиазаряна, а я к своей любимой Надежде Кардян. И мы поступили. За это время он несколько раз делал мне предложение. Приехала его мама из Тбилиси, они заказали кольцо с бриллиантами у какого-то приезжего армянина, который сделал уникальное, очень красивое колечко, его и надели мне на палец. Я с гордостью носила его.
Летом, после вступительных экзаменов мы с Гариком поехали отдыхать в Кобулети. Мы были уже помолвлены, и его мама прислала ему путевку. Он должен был жить в пансионате, а я — в частном доме. Как выяснилось, он без оглядки любил море! Я знаю, что впоследствии он часто отдыхал на море, кстати, и погиб поэтому. Ему нельзя было много плавать, а в день, когда это случилось, он долго плавал и сердце не выдержало.
…В этот день море было волнистое, волны как двухэтажный дом. Никто не купался, но пляж полон народу. Дул сильный ветер, светило солнце, и все сидели на берегу. Мы переоделись и пошли в море. Все, кто находился рядом, говорили: “Что вы делаете! Посмотрите на эти волны, это же опасно…” Даже он мне сказал: “Знаешь, я быстренько поплаваю немного, а ты подожди, подожди на берегу…” Но нет… Как владеть волной, я знала, и мы поплыли. Ветер и волны очень скоро раскидали нас в разные стороны, мы потеряли друг друга, я только видела, что где-то мелькает его голова. Он стал страшно беспокоиться, выпрыгивал из волны и подавал мне рукой какие-то знаки, но я уже ничего не соображала, потому что действительно стало очень опасно. Тем не менее нам как-то удалось уже далеко от берега приблизиться, крепко схватиться за руки. Вдруг слышим звук катера. Оказывается, люди на берегу, не на шутку испугавшись, послали катер. Неизвестно, как бы все закончилось, если б не этот катер. В общем, нас вытащили из воды и доставили на берег.
По дороге в Ереван мы заехали в Тбилиси навестить его маму. Комната, в которой мы остановились, одна комната огромной квартиры. Я была крайне удивлена, чувствовалось, что эта многокомнатная квартира еще совсем недавно принадлежала одной семье. И мама его рассказала, что их уплотнили в жилплощади после ареста отца Гарика. Они с мамой остались жить в двух маленьких комнатах. Я приехала в Ереван, а через некоторое время приехал и Гарик.
Мы стали учиться на первом курсе консерватории. Ну, естественно, факультеты разные, и один предмет сближал нас — марксизм, на который в один зал собирались все факультеты первого курса. Нам читались лекции по марксизму, и тут мы себя чувствовали однокашниками. Был еще один предмет — общее фортепиано, обязательный предмет для всех факультетов.
Так мы учились и учились, постепенно все стало налаживаться, отношение к нему в консерватории даже несколько смягчилось, мы думали, что вот, мы поженимся, будем жить в Ереване, учиться в нашей консерватории, работать, строили планы, прожекты, но…
Произошло событие, самое главное в нашей биографии, вернее, как выяснилось в дальнейшем, событие, определившее всю его дальнейшую судьбу.

В Ереван с концертами приехал Арам Хачатурян. Концерты должны были проходить в филармонии, дядя выступал в качестве дирижера. Арам Ильич стал ходить на репетиции, ну а так как Гарик с утра до вечера, фактически, находился в нашем доме, он принимал участие во всех разговорах, обсуждениях, часто провожал дядю, трепетно брал его портфель с нотами и нес к машине.
Стало понятно, что он влюблен в музыку Хачатуряна, влюблен в эту личность, и что он мечтает учиться только у него. Он сам еще об этом ничего не говорил, а дядя ничего и не подозревал. Как-то Арам Ильич имел возможность послушать Гарика у нас дома. Он сказал, что это, безусловно, очень одаренный музыкант. И больше ничего.
Цикл дядиных концертов прошел с оглушительным успехом. Мы, конечно, бывали и на всех репетициях, и на всех концертах. После этого всегда устраивалось застолье, но застолье не в стиле “выпить и закусить за здравие” — нет, ничего подобного. Дядя никогда не мог сразу уснуть после своего выступления, и ему очень важно было услышать мнение людей, побывавших на концерте. Это такое кажущееся детское очаровательное качество, наивное даже. Он собирал вокруг себя людей, которые вместе с ним пережили этот вечер, прожили каждую минуту его музыки. У нас был большой овальный стол, мы садились вокруг него — молодые композиторы, члены нашей семьи и, конечно, Таривердиев, я. Дядя к каждому обращался: “Ну вот, теперь ты скажи, какое впечатление на тебя произвел концерт. А теперь ты скажи… А теперь ты…” Что-то детское в нем просыпалось. Но мне все-таки кажется, он постоянно что-то проверял, проверял себя, он жил этим. В это время мы могли пить только чай. Вопрос совсем не в выпивке и не в тостах. Просто это было необходимое ему общение после грандиозного концерта, предположим, когда игралась Вторая симфония, или кто-то играл фортепианный концерт, или скрипичный.
Таривердиев просто заболел. Он ни о чем не мог думать, он думал только о Хачатуряне. Он думал только о том, как сделать, чтобы учиться у этого человека, ему ничего больше было не нужно в музыке. “Если я не стану его студентом, мне лучше не быть музыкантом вообще! Я должен стать его учеником…” — он хотел только этой музыки, только этого общения.
И в один день у меня с Гариком состоялся крупный разговор, мы долго обсуждали и пришли к выводу, что нам необходимо вместе ехать в Москву. Чтобы он поступил в класс Хачатуряна, ну а я продолжала учиться по своей специальности; но, как он говорил, только в Москве и только рядом с ним. Чтобы расстаться, даже мысли об этом быть не могло, совершенно немыслимая вещь! И мы уехали.

НАШ ДОМ И НАШ САД

В послевоенные годы по решению правительства Армении на улице Баграмяна, новой роскошной улице, были построены три особняка, один — чуть в отдалении, а два — на красной линии. Три замечательных дома предназначались в качестве дара от правительства трем самым достойным и самым знаменитым деятелям культуры — поэту Аветику Исаакяну, оперной певице Айкануш Даниэлян и Араму Хачатуряну.
Так как мы жили в Ереване, то дядя попросил моего отца заняться домом, продумать, что и как надо сделать, чтоб этот дом превратился в настоящее жилое помещение. Мы всей семьей из прекрасной квартиры на улице Налбандяна переехали в новый дом из пяти комнат с большим земельным участком. Дом был почти закончен, но дел еще невпроворот.
На нашем участке работали пленные немцы. Работали они отменно. Это были сильные, сосредоточенные, в высшей степени аккуратные люди, которые отвечали за порученное им дело. Постепенно они сблизились с мамой, она их постоянно чем-то угощала, кормила. Она просила, например, если можно, засыпать известковую яму, что-то еще исправить или переделать. Они с удовольствием делали все, что она говорила, а взамен просили шнапс, который, безусловно, получали.
Я наблюдала за ними, будучи подростком, мне было очень интересно, война, немцы, и вдруг эти немцы здесь, около нас во дворе сосредоточенно работают. Два раза в день приезжала большая машина, им привозили вкусные обеды, пахли обеды замечательно. Они получали по 700 грамм хлеба, в то время как мы все — по 400. Они садились, деловито съедали все это, мыли посуду и тут же снова приступали к работе. Удивительно организованные люди, не позволяющие себе никаких вольностей.
На соседнем участке у Айкануш Даниэлян работали румыны, более смешливые, веселые, более раскованные, кто-то из них даже немножко разговаривал по-русски. Там было веселее, они устраивали себе маленькие перерывы, минуты отдыха, курили, смеялись, обсуждали громко что-то на своем языке. В общем, жизнь текла рабочая, интересная, ну а мне было страшно любопытно за всем этим наблюдать.
На участке Аветика Исаакяна трудились венгры, среди которых был красивый молодой венгр Иосиф из Будапешта. Он оказался музыкантом, немного знал русский язык, и мы с ним стали общаться. Он рассказывал, какой великолепный джаз был у него и его брата в Будапеште, как они работали в этом джазе, пели. Было что-то новое, необычное, странное, для меня подростка не очень понятное — музыкант, красивый, тонкий молодой человек.
Я с ними со всеми общалась, один румын как-то порезал палец, я побежала, принесла йод, бинт, еще что-то, какие-то случаи происходили, которые невольно давали повод для общения. И вы знаете, я поняла, что это такие же люди как и мы, да, такие же, которые тоже были втянуты в эту кошмарную войну и тоже претерпели страшные горести в своей жизни.
Наконец, эти три дома были сданы. Потом началась наша новая эпопея. Дом-то дом, и стены-то стены, но это все надо было, если не переделывать, то, во всяком случае, очень основательно доделывать. Было холодно, в доме были стенные печи, которые надо было как-то топить, что-то менять в дымоходах… Папе этот дом достался тяжелейшей ценой, трудно и горько. Постепенно из холодного пустого помещения дом превращался в теплое чудесное гнездышко. Пять комнат, кабинеты, у меня отдельная комната, разумеется. Мы с удовольствием принимали гостей, очень интересных людей, которые с радостью приходили к нам.
Прошли годы, вырос потрясающе красивый сад благодаря опять же папе, он заказывал саженцы фруктовых деревьев, рассаду цветов, которые тогда в Армении были большой редкостью. Сад наш отличался цветочным разнообразием. Пионы у нас были грандиозного размера, и бордовые, и розовые. Когда расцветали пионы и цвела сирень, из сада не хотелось уходить. Я щедро весь наш театр снабжала букетами, ко мне даже специально приходили наши актеры, и я сооружала им букеты сирени и пионов, которые купить тогда было просто невозможно. Еще у нас цвели изумительные фиалки, мы привезли их с мамой из Сухуми.
В этом доме побывало бесконечное множество уникальных и интересных людей из России, из союзных республик и заграницы. Наш дом стал точкой пересечения эпох, судеб людей, вершивших историю искусства двадцатого века, и не только.
Прошло много лет, после смерти моих родителей я осталась хозяйкой в доме. Совершенно естественно в определенный момент встал вопрос о создании музея Арама Хачатуряна.
Было лето, обычно дядя приезжал осенью, а тут он приехал даже в конце весны. Мы с дядей стояли в саду, и он говорил: “Как прекрасно все вокруг! Какое чудо этот сад! Какое богатство…” Он спросил меня: “Скажи, ты хочешь остаться в этом доме или же ты перейдешь в хорошую квартиру, а здесь будет мой музей? Как ты решишь, так и будет. Если ты не хочешь уходить, я попрошу у государства помочь тебе сделать капитальный ремонт, давно пришло время. Но если ты захочешь уйти, тебе будет предоставлена квартира соответственно дому. Подумай!” — сказал он, ни на чем не настаивая, и поцеловал меня.
Я понимала, что покинуть этот дом мне будет очень тяжело, были уже похоронены папа, мама, бабушка. Безумно трудно, но, тем не менее, двух мнений быть не могло, дом должен был стать музеем. Я прекрасно понимала, что дяде очень важно, чтобы у него был музей в Армении. Я без промедления сказала: “Да, пожалуйста, конечно, давайте согласие от моего имени. Эта прекрасная идея! Конечно, музей ваш должен быть только в этом доме! А мне пусть предоставят квартиру, но дадут возможность выбора…” — с воодушевлением выпалила я, а сердце мое в этот момент чуть не разорвалось. “Так тому и быть. Спасибо, Леля…” — сказал он, вздохнул и крепко обнял меня.
Начались поиски. Мне предлагали квартиру в самых лучших домах, новостройках, со мной все время ходил композитор Эдик Мирзоян, помогал мне, так сказать, выбрать что-то приличное. Мне довольно долго ничего не нравилось. Я даже сказала, что мне не хочется уезжать с этой улицы, я ее очень люблю, и если есть возможность, получить в этом районе. Мне предоставили четырех- или пятикомнатную квартиру в новом шестиэтажном доме на улице, чуть выше нашей. Одноподъездный дом, такой элитный. Я выбрала квартиру на пятом этаже, ну и постепенно-постепенно мы с мужем начали перебираться.
Были перенесены только самые необходимые вещи. Я оставила все, абсолютно все! Кто забрал, что забрали, как уже дальше все происходило, я не имела никакой возможности проследить за этим. Я больше не вошла в этот дом, ноги моей там быть не могло ни при каких обстоятельствах.
Я не буду распространяться на эту тему, меня могут неправильно понять, дело касается уже бывшей директрисы музея. Я просто знаю слишком много, в отличие от тех, кто так восхищается ее работой. Не буду на этом останавливаться, но я вынуждена открыть трагическую страницу, связанную с нашим чудесным садом. Очень скоро эта женщина уничтожила наш громадный сад, были зверски выкорчеваны все деревья, вырваны и уничтожены все цветы, кусты сирени, ягодные кусты.
Это была одна из главных причин того, что я тридцать лет не переступала порог своего же дома.
Наконец, сменилась директриса музея. Молодая красивая женщина, хорошая пианистка, музыкант, она приходила на мои спектакли, мы общались и достаточно близко с ней познакомились. Каждый раз вставал вопрос, когда же я приду в музей, она меня просто упросила. И я пошла. Увы…
Дом утратил свою теплоту, уют, свою уникальную атмосферу. Удивительно, при таком количестве экспонатов, бесконечных вещей каких-то — ужасающая ПУСТОТА! Только комната, где сохранилась одна из черных стенных печей, наша большая столовая напомнила мне о былом прекрасном времени.
Этот дом отличался аурой тепла, гостеприимства и какой-то своей очень специфической доброй атмосферой. Ничего этого, конечно, не осталось. Мне показалось все каким-то казенным, холодным и чужим.
Как странно, музей Арама Хачатуряна, большого теплого шумного человека, а его как раз я там и не почувствовала.

На снимках: ; в родном доме спустя 30 лет — на фоне музейной экспозиции