Минуты славы Владимира Познера

Архив 201725/02/2017

В первых выпусках нового сезона шоу «Минута славы» на Первом канале в очередной раз отличились своими талантами армянские участники. Так, 20-летний иллюзионист Роман Халафян покорил судей своим фокусом с айфоном известного российского тележурналиста и ведущего Владимира Познера. Об этом и о многом другом президент Академии российского телевидения рассказал в интервью teleprogramma.pro. Прозвучали в этом интервью “армянские мотивы”, которые грех было обойти… Заметим, таковые звучат из его уст не впервые…

 

В новом шоу запомнились несколько совершенно выдающихся артистов. Запомнился парень, который делает номер «Я другое дерево». И сегодняшние два армянских человека с ножом – это вообще! Я такого не видел никогда. Еще был блестящий фокусник. И пара гимнастов-чемпионов. В общем, есть четыре, максимум пять номеров, которые действительно на меня очень сильно подействовали.

— Когда вы оцениваете выступления, много рассказываете о цирке. Создается впечатление, что вы часто туда ходите, разбираетесь в жанрах.

— Я дружил с циркачами. Я занимался внешнеполитической пропагандой, работал в журнале, который выходил на США. Но были ребята, которые работали на советскую аудиторию, интервьюировали разных людей. И через них я познакомился с Енгибаровым. А это величайший клоун! Я всегда ходил туда, где акробаты, эквилибристы. Меня потрясают эти люди! А вот цирк с животными ненавижу. Мне их жалко. А вообще циркачи — это особая публика, это братство, товарищество. Совершенно ни на кого не похожие, замечательные люди.

— Владимир Владимирович, сейчас, по ощущениям, вы — самый строгий судья в «Минуте славы». Особенно в отношении юных участников — почти всегда голосуете против того, чтобы они шли дальше. Это ваша принципиальная позиция?

— Может быть, это жизненный опыт или еще что-то. Но я пришел к убеждению, что с детьми надо обращаться очень деликатно. Они более ранимы. Психика у них менее устойчива… Так вот, выпускать на большую сцену маленького ребенка, внушив ему, что он должен победить, по-моему, неправильно. Это в основном побуждение родителей. Чаще матери, а не отца. И неспособность понимать, что, возможно, ребенку наносится настоящая травма. Поэтому я против этого. Другое дело, например, спортивные соревнования, где дети конкурируют между собой и это происходит не на сцене. Вот сегодня была девочка. Она такая милая, такая хорошая. Но петь песню Земфиры она не может. В тексте переживания взрослого человека, испытавшего многое. Трудная песня. Очень! Нравится она девочке? Слава богу, пусть поет. Но выпускать ее с этим на сцену – ну, это просто, по-моему, бессердечно. Я сам чуть не ревел. Ребенка так жалко!

— Судя по вашим замечаниям, вы хорошо разбираетесь в музыке.

— Я рос с музыкой. Потом, когда женился, долго был в музыкальной семье. Моя дочь закончила консерваторию. И сам я очень люблю музыку. Не стал музыкантом совершенно случайно. Если бы мама не настаивала на том, чтобы я играл на скрипке, может быть, все сложилось бы иначе… А мне было семь лет. И я ненавидел эту скрипку лютой ненавистью. В конце концов, случайно нашел карикатуру. Был такой замечательный американский карикатурист Чарльз Адамс. В общем, была у него карикатура-комикс. Значит, идет пухленький мальчик в коротких штанишках, в бейсболке и с футляром из-под скрипки – первый рисунок. Второй: он дошел до какого-то дома, звонит в дверь. Третий: дверь открывает такой носатый, патлатый преподаватель-скрипач. Четвертый: ребенок вошел и положил на рояль футляр. Пятый: он достает из футляра автомат и расстреливает профессора. Я это вырезал и повесил над кроватью. И мама сказала: «Ну, ладно». На этом мои уроки закончились. К сожалению, я не стал музыкантом. Но я очень люблю музыку и разбираюсь в ней…

— Люди, участвующие в «Минуте славы», мечтают об известности. Но у нее есть и отрицательные стороны. Вы когда-нибудь испытывали это на себе?

— Слава, известность пришла ко мне в 52 года, поэтому я совсем по-другому к этому отношусь. Когда ты молод, это, конечно, очень сильно на тебя действует. Помните в сказке: огонь, вода и медные трубы. Огонь и воду пережить просто, а вот медные трубы — очень тяжело. Но я их легко прошел. Потому что понимал: телевизионная слава мимолетна. Сегодня ты на экране, завтра нет — и все, тебя забыли. Ты ничего не создал. Книги не написал, музыки не сочинил, картины не нарисовал. Ты сиюминутный. Конечно, я благодарен людям, которые узнают меня, улыбаются, подходят. И вроде тепло относятся. Но я к этой славе отношусь очень скептически!

 

От «НВ».

Владимир Владимирович излишне скромен, утверждая, что книг не написал. Написал, причем не одну. Достаточно вспомнить его замечательную автобиографическую книгу «Прощание с иллюзиями». Фрагмент ее (публикуется ниже) относится и к Армении. Несомненно, хороший повод его вспомнить.

«Однажды я оказался темной ночью в горах Армении недалеко от Севана, существованию которого угрожали планы строительства тоннеля. Я как раз собирал материал по этому поводу в Ереване. День был долгий, жаркий, ни о каких кондиционерах никто и слыхом не слыхивал. К концу дня меня, измочаленного, посадили в «Волгу» и повезли куда-то. Я заснул мертвецким сном. Открыв глаза, увидел сквозь окно автомобиля черное бархатное небо, усеянное звездами неправдоподобных размеров. Они висели так низко, что, казалось, рукой можно достать…

Ехали мы ехали и наконец оказались в какой-то горной деревушке. Водитель притормозил около одного из домиков. Я поинтересовался, почему мы остановились, и он ответил, что тут живут его друзья, что он проголодался и они будут счастливы нас накормить. Кругом царила полная темнота, нигде ни огонька, время – час или два ночи и ясно, что все спят сном праведников. Я представил себе реакцию людей, которых будят бог знает во сколько ради ужина для проезжего гостя из Москвы. Но я понимал, что спорить бесполезно. Водитель вышел из машины, поднялся к домику по узкой тропинке и постучал в дверь. Зажглась лампочка, дверь чуть приоткрылась, и до меня донеслись обрывки негромкого разговора на совершенно непонятном мне языке. Потом водитель вернулся, закурил и пояснил:

– Они ждали нас чуть пораньше.

«Ну, да, – подумал я, – так я тебе и поверил». Тишина была такая, что наше дыхание казалось громким. Потом вдруг во всем доме зажегся свет, распахнулась дверь и какой-то мужчина громко сказал по-русски:

– Заходите!

Домик был маленький, с деревянными стенами и полом, почти без мебели, все говорило о жизни трудной и небогатой. Почему-то в памяти всплыли фотографии фермерских домов в Оклахоме в годы Великой депрессии. Но это была не Оклахома и не тридцатые годы в кризисной Америке. В глаза бросился уставленный разными блюдами стол – еды хватило бы человек на десять. Хозяин крепко пожал мне руку и попросил извинить его – мол, у него есть некое срочное дело и ему надо выйти из дома.

Потом стало ясно, что выходил он, чтобы зарезать ягненка на шашлык для „ожидаемого” гостя. Пока мы ждали, я рассматривал комнату. В одном углу стояла кровать, на которой лежала старая женщина. Нет, не старая, а древняя. Она смотрела на меня огромными немигающими глазами, в которых выражалась неслыханная печаль. Казалось, эти глаза видели все: и времена расцвета и славы Армении, и века ее страданий, и ее героическую борьбу против накатывавших на нее волн завоевателей – непобедимых легионов Рима, лучников и конников Парфии, тиранов Византии, безжалостных дружин татар, стального кулака Тамерлана, изогнутых ятаганов Оттоманской империи… Все это прошло перед ее глазами, она босыми ногами исходила бесконечные пески истории, в ее глазах покоилась мудрость веков, и, глядя в них, я чувствовал себя совсем маленьким и нагим.

Я отвернулся и обнаружил стоящих позади меня семерых мальчиков. Плечом к плечу, в совершенно одинаковых и явно выходных костюмах, они стояли по росту – самый высокий справа, самый маленький на левом краю, правда, и самый высокий был не слишком велик. Я дал бы ему от силы лет одиннадцать, да только лицо у него было совершенно взрослое, и потому он одновременно выглядел и старше, и моложе своих шестнадцати лет. Но все это вспомнилось мне потом…

А в тот момент меня потрясло, что детские глаза были точно такие же, как у старухи. И я испытывал странное и неуютное чувство оттого, что меня рассматривали дети, которые уже при рождении были старше, чем буду я в час своей смерти. В этот миг я понял, что моя культура, моя цивилизация ничто по сравнению с тем, что сберегли они. Эти люди сумели выжить как народ, сохранить свой язык, свою культуру, свою землю (хотя и не полностью); они прямые потомки тех, кто жил задолго до рождения Рима и до того, как сотворила свое волшебство Древняя Греция, кто был современником овеянных тайной египтян времен первых фараонов.

Когда мы сели к столу, жена хозяина не присоединилась к нам. Старуха продолжала лежать в постели, безотрывно глядя на нас, а мать семейства села рядом с ней и наблюдала, как мы едим. Это меня и расстроило, и рассердило, о чем я сказал водителю через час-другой после того, как мы попрощались со всем семейством (в ответ старуха чуть кивнула, мать семейства улыбнулась, но с места не встала, дружная семерка подошла и по старшинству по очереди церемонно пожала мне руку, а отец крепко, по-медвежьи, обнял).

– Какого черта! – вскипел я. – Почему этой несчастной женщине не было позволено сидеть с нами за столом? Как-никак мы живем в последней четверти двадцатого века в якобы передовой стране!

Водитель качнул головой и сказал:

– Ты не понимаешь, ты ничего не видишь. Ты не заметил? Каждый раз, когда хозяин вставал, чтобы говорить тост, он смотрел на женщин, дабы получить разрешение. Ты не соображаешь, что жена позволила ему зарезать ягненка на шашлык? Если бы обе женщины не разрешили, он не впустил бы нас в дом. Это у вас женщины сидят с вами за одним столом, но ничего не решают, а у нас не так. Мы слушаемся женщину, потому что она и есть жизнь, от нее все. А ты все стол да стол…

В очередной раз, ослепленный своей культурой, своими традициями, я высокомерно отнесся к другой культуре и пришел к выводу, что этот народ считает женщин людьми второго сорта. Отчасти я все же был прав, как мне представляется, но прав был и водитель, насмехаясь над сугубо внешним „равенством”, которым кичимся мы, представители западной цивилизации. Словом, я получил еще один урок: не суди, если не знаешь предмета…»