“Микояна сбили, но он жив”

Архив 201006/05/2010

Интернет-издание “Я помню” недавно опубликовало воспоминания летчика-испытателя, Героя Советского Союза генерал-лейтенанта авиации Степана МИКОЯНА. Воспитанник знаменитой авиационной школы в Качинске, он всю войну провел на фронте и закончил ее с двумя орденами и в должности командира звена истребительного полка. После войны учился в Военно-воздушной инженерной академии, потом работал в Научно-исследовательском институте ВВС. Испытал и освоил более ста боевых самолетов — МиГ, Су и Як…
Отрывки из воспоминаний Степана Микояна — хорошая иллюстрация к событиям военных лет. В бесхитростных строчках нет ни единой неверной интонации, нет фальшивых нот, а есть суровая правда жизни, увиденной сыном наркома Анастаса Микояна. Трудно представить, что в наши дни в армию может быть призван сын министра. Даже служба в мирное время им противопоказана…

22 ИЮНЯ. НОЧЬЮ…
…Воскресной ночью 22 июня нас вдруг подняли по тревоге, мы и не знали, что началась война, даже удивлялись, кому вздумалось в воскресенье устраивать учебную тревогу. Дали команду: бегом на рубеж! Удивительно. Мы побежали на окраину города. Там нас положили всех попарно. Лежали в метрах 50 друг от друга цепью. Оказывается, боялись, что будет десант, и на всякий случай положили караулить. А мы ничего этого не знали и спокойно заснули. Часов в 8 приехал грузовик, привез патроны к нашим винтовкам. Тогда и сказали, что война началась. Мы лежали долго, а когда вернулись в город, в полдень я слушал речь Молотова из репродуктора перед казармой. Нас тут же переселили на полевой аэродром, там мы ночевали уже не в казармах, а под крыльями самолетов. В первую ночь мы бомбежки Севастополя не видели, а в следующую видели, как сыпятся бомбы, как прожектора ловят самолеты. А уходили обратно немцы над нами. Все были абсолютно уверены, что наша победа будет совсем скоро, даже волновались, что война закончится, а мы не успеем на фронт. До этого нас долго мурыжили, не давая самостоятельно лететь на истребителе, но как только началась война, 23 июня мы уже летели на И-16. Машина эта требовала тонкого, точного пилотирования. На посадке это очень сложный был самолет. Мало того, на нем очень трудно было держать направление, когда он бежал после приземления. Если чуть упустил, он разворачивался волчком, а когда на большой скорости, то и переворачивался. Такие развороты случались часто.

ЧУДО ТЕХНИКИ — ЯК-1
Примерно через две недели после начала войны, началась эвакуация, и школа наша переместилась за Саратов, в Красный Кут. Добирались туда пять суток в товарных вагонах. Под конец нас практически не кормили. Но это все детали. В Красном Куте условия оказались совсем не сахар. Тем не менее в августе мы уже окончили летную школу, у меня суммарный налет на всех типах самолетов был 85 часов.
3 сентября подписали приказ. Получается, ровно год мы отучились. Причем тогда это еще не считалось сокращенной программой. Так в то время учили. В июле добровольцем приехал мой брат, который ушел после 9-го класса, хотя мог учиться еще год. Мы полтора месяца были вместе. Он окончил школу по сокращенной программе, обучался всего полгода.
Поехали в Москву получать назначение. Мы с Тимуром Фрунзе и Володей Ярославским попали в 16-й истребительный полк под Москвой. Только там успели появиться, как Василий Сталин, опекавший нас все время, стал учить летать на новом самолете Як-1. Впервые я увидел этот самолет в августе 1941-го. Тогда мы заканчивали летную школу, и к нам на нем прилетел Василий Сталин, бывший инспектором военно-воздушных сил. Мы на эти самолеты смотрели как на чудо техники. Влезли, конечно, в кабину. Сразу бросилось в глаза, что кабина намного культурнее по сравнению с И-16. Приборы более аккуратные. Потом оказалось, что и летать на Як-1 проще и приятнее, чем на И-16. Были у Яка и недостатки. Тем не менее во время войны истребители Яки были хорошими самолетами. Они были особенно приятны в пилотировании. Да и на посадке самолет был простой, не разворачивался, садился хорошо. На посадке Як даже проще, чем Ла-5, на котором я полетал уже после войны, когда учился в Академии. “Лавочкин” на посадке норовил упасть на крыло, на нем трудно было сохранить направление на взлете. А Як взлетал очень спокойно. Конечно, разбивались и на Яках, но меньше, чем на многих других самолетах.
Фронт быстро приближался, и в Москве начали готовиться к осаде немцами. Мы еще не были достаточно подготовлены, и Вася Сталин решил нас отправить в запасной полк.

КАК МЕНЯ СБИЛ ЯК
У меня сначала были тренировочные полеты, а с 1 января — боевые вылеты. Боевыми их, правда, можно назвать условно. Погода была плохая, противника мы ни разу не встречали. А хотелось, честно говоря, настоящего боя. Воодушевление было какое-то, молодость же все-таки!
Разумеется, к немцам мы уже тогда относились серьезно, без какого-либо шапкозакидательства. Но панических возгласов “Ах, они сильнее!” я не слышал. Да, было мнение, что “Мессершмитты” несколько лучше, чем наши самолеты, но не настолько, чтобы с ними невозможно было сражаться и побеждать. Вот и нам, молодым, хотелось побед.
Я сделал 10 вылетов за линию фронта — прикрывал конницу Доватора. Фронт проходил в районе Волоколамска. Была низкая облачность, противник не появлялся. Правда, один раз нас обстреляли зенитчики. 3-4 шапки разрывов были за мной в метрах 100. Я, откровенно говоря, удивляюсь, что не попали.
16 числа состоялся мой 11-й вылет. Нас по тревоге подняли. Командиром моего звена был Владимир Лапочкин, опытный летчик, который имел орден Красного Знамени за отражение первого налета на Москву. Мы парой взлетели и пошли на Истру — нам сообщили, что там появился “Юнкерс”. Когда мы подошли к Истре, там уже никого не было. И вот мы идем: Лапочкин — командир, я — ведомый. Вдруг я увидел три истребителя, идущих нам навстречу, немножко выше. Я к ним подошел сзади с разворотом, а это наши Яки. И вдруг гляжу — левый ведомый делает резкий разворот и становится мне в хвост. Я встал в вираж, а он в хвосте у меня, причем близко от хвоста, не больше 50 метров.
Я, понятно, и не думал, что он будет в меня стрелять, и стал из виража выходить. Только вышел, вижу — зеленая “трасса” бьет по крылу (пулеметные трассирующие пули — зеленые). Хорошо, что трасса прошла левее фюзеляжа. Стрелял он в упор, и если бы попал в фюзеляж, то конец — бронеспинка бы не спасла… Тут смотрю, мое крыло у самого фюзеляжа “раздето” и горит. Я сразу стал снижаться для посадки. Вообще-то полагается, когда пожар, прыгать с парашютом, но я о прыжке даже не подумал. Решил садиться “на живот”. Тут пожар разгорелся еще больше, по-видимому, из-за того, что скорость стала меньше. Причем бензин протек в кабину, и там горел. У меня обгорела штанина мехового комбинезона, перчатки, лицо, кисти. Я закрывал лицо левой рукой и все-таки сел. Некоторые моменты совсем выпали из памяти. Помню, как начал выравнивание, а потом самолет уже стоит, вернее лежит — шасси-то убрано. На мне горит целлулоидная планшетка, я стал ее снимать. Вылез из кабины — упал на крыло. Именно тогда и сломал колено, а не при посадке. Потом помню только, что лежу в снегу метрах в десяти от самолета. Но как отползал, не помню. Я решил, что обе ноги ранены пулями, но оказалось потом, что одна обожжена, а вторая сломана.
Машина горела очень красиво: зеленый самолет, красное пламя на фоне белого снега и фейерверк рвущихся снарядов, которыми был заряжен самолет.
Пока я лежал на снегу, надо мной прошел ведущий. Я помахал ему рукой, чтобы он понял, что я жив. Лапочкин прилетел в полк и сказал: “Микояна сбили, но он жив”. А вообще, где командир это время пропадал, я не знаю.
Потом какие-то ребятишки на лыжах, проходившие мимо, подошли ко мне. Уложили меня на лыжи и потащили к дороге, где оказались сани с лошадью. Меня погрузили и повезли в полевой госпиталь. Обгоревшее лицо стало замерзать (мороз был градусов 20), кто-то закрыл лицо шапкой. Летчик, который сбил меня, оказался из того полка, где был Володя Ярославский. Он сказал после посадки: “Кажется, я своего сбил. А чего он мне в хвост полез?”
Я сутки провел в полевом госпитале. Ожоги очень болели, сестра смазывала их марганцовкой, тогда становилось легче. Приехала за мной “санитарка” из Москвы. Привезли в Москву, в больнице я лежал почти два месяца. Приезжал ко мне полковник из ВВС, позже он стал моим товарищем — Михаил Якушин, известный летчик, воевавший в Испании. Он занимался этим делом — писал проект приказа. Я читал потом приказ, у меня даже копия есть. Там сказано: “Младшего лейтенанта Родионова отдать под суд, а степень вины лейтенанта Микояна установить после его выхода из госпиталя”. Однако ни его не судили, ни со мной потом никто не разбирался. Он продолжал летать четыре месяца, а в июне геройски погиб.

БОИ ПОД СТАЛИНГРАДОМ.
ГИБЕЛЬ ВОЛОДИ
17 сентября командира нашего полка вызвали в штаб фронта, он вернулся, собрал летчиков и сказал, что завтра, 18-го, начинается решающее наступление наших войск с задачей — разгромить немцев. Это было одно из неудавшихся советских наступлений. Нашей же задачей было прикрытие войск в районе станции Котлубань, что в 15 километрах северо-западнее Сталинграда.
Первый вылет делали всем полком. Я был ведомым у командира полка Клещева. Мой брат Володя не полетел, у него был неисправен самолет. Подошли к линии фронта. На земле шел жуткий бой, видны были взрывы, вспышки орудийных выстрелов, на востоке горел Сталинград. Дым от пожаров поднимался на километр-два, и сквозь него были видны блестящие полоски Волги и Дона. Все это я успел зафиксировать в те несколько минут, пока не начался бой. Только мы подошли, появился Фокке-Вульф-189 — “рама”. Клещев подвел меня к “раме” так, как будто предлагают мне ее сбить. Я вошел в атаку, взял “раму”, прицел и стал стрелять. Но, к сожалению, в обоих тех вылетах случилась неприятность, из-за которой я до сих пор переживаю. Оба моих пулемета отказали, стреляла только пушка. Но пушка имела небольшую скорострельность, только 600 выстрелов, а их было недостаточно. Стрелял строго по прицелу, как учили, по всем правилам, хотя это была первая в моей жизни стрельба по воздушной цели. Я стрелял меньше чем со ста метров. “Рама” ушла вниз, в пикирование. Я мог бы пойти за ней, но мне строго-настрого было запрещено покидать ведущего. “Раму” внизу добила вторая наша группа, которая шла ниже. Попал ли я? Мне показалось, что я видел разрыв одного или двух снарядов.
Потом прилетели несколько десятков бомбардировщиков “Хенкель-111”. Мы стали по ним стрелять, тут дальность уже побольше была — метров 150-200. Меня удивило потом, что стрелял я очень спокойно. Никакого особого волнения не было. Когда мы стреляли по немцам, то видели, как с них сыплются бомбы. Они всегда, когда их обстреливали, беспорядочно бросали бомбы и разворачивались, чтобы уйти. В этом бою наш полк сбил восемь самолетов. Какая там моя доля, не знаю.
В первых боях невозможно все увидеть, разобраться во всем происходящем. Я кое-что видел, но, конечно, не все. Видел немцев, своих видел, но что за хвостом творилось, не очень-то разбирал. Когда мы вернулись после второго вылета, все были в сильном напряжении. Что уж говорить обо мне, впервые попавшем в серьезный бой. Помню только, как во рту появился противный горький вкус. Вот как бывало от переживаний, даже когда не было потерь.
Клещев видит, что я не очень готов делать третий вылет, и говорит мне: “Сейчас я не полечу, и ты посиди. А Володя полетит на твоем самолете”. Володя настаивал, чтобы его взяли в бой. А его самолет был неисправен. Ведущим у него был капитан Избинский, командир третьей эскадрильи.
Избинский был прекрасный боец, отличный летчик, но немножко хулиганистый. Он даже имел за какую-то драку судимость и отбывал ее на фронте. Выпивал, конечно. Но воевал хорошо. Только в бою маневрировал, не обращая внимания на ведомого. Ведомый за ним удержаться не мог. Тем более мой брат, едва подготовленный. Поднялись в воздух. Мы их на земле ждем. Возвращается группа, но не хватает двух самолетов и в том числе моего.
Летчики прилетели, рассказали, как Володя стрелял по бомбардировщику, потом вышел из атаки вверх, где его атаковал “Мессершмитт”. Говорили, что один наш летчик наперерез сунулся, хотел отсечь немца, но у него отказало оружие. Тогда это было частым дефектом. У нас были пулеметы Березина и пушки ШВАК. Пушки стреляли ничего, а пулеметы много раз отказывали. Даже говорили, был большой правительственный разбор из-за того, что часто отказывало оружие.
После очереди “Мессера” самолет моего брата перевернулся и вошел в пике. В какой-то момент он стал выравниваться. Может быть, Володя пришел в сознание, может быть, тяжело ранен был. Но самолет опять вошел в крутое пике и врезался в землю. Долгушин отметил это место по карте, на краю оврага, потом доложил. Когда мы уже были в Москве, отец по телефону с ним разговаривал. Долгушин ему рассказывал. А что видели место падения — это важно. Сколько таких летчиков было, которые считались пропавшими без вести…
В тот период, как и в начале войны, потери летного состава были громадными. В первую очередь это было потому, что летчиков выпускали в бой не подготовленных. Молодых, как правило, сбивали в первых боях. Считалось, если первые 2-3 боя переживет, тогда будет летать. Конечно, в полку все переживали, когда погибал кто-то из летчиков. Но трагедийности такой, к счастью, не было. И ощущения, что ты можешь быть следующим, не возникало. Людям свойственно думать, мол, это может случиться с кем-то, но не со мной. У меня все время было такое ощущение, что мной ничего не случится. Это и помогало нам выстоять.
В КОМПАНИИ
С ВАСЕЙ СТАЛИНЫМ
Вскоре после этих боев под Сталинградом меня и еще троих летчиков из нашего полка Василий Сталин забрал в инспекцию Военно-воздушных сил, начальником которой он был. Ноябрь-декабрь мы пробыли там.
В инспекции была своя эскадрилья в Москве на Центральном аэродроме. Мы получили тогда новые самолеты Як-9, их только стали выпускать, и на них летали, тренировались. В конце января произошла та известная история, когда Сталину доложили о пьянстве Василия. Эта история была связана с женой режиссера Романа Кармена Ниной, с которой Вася учился в одной школе. Он ее задержал на даче, фактически арестовал. А Кармен тогда написал письмо Сталину (знаю об этом от самого Кармена, он рассказал мне, когда в ту пору встретил меня в Москве около Большого театра: “Степа, Вася сделал то-то и то-то, я написал Иосифу Виссарионовичу”). В ответ Сталин, если верить ходившему тогда у нас анекдоту, написал: “Эту дуру вернуть мужу”. А Василия он посадил на 10 суток на гауптвахту.
В те годы офицеров на гауптвахту не сажали, такого закона не было. А вот Василий Сталин, полковник, значит, сидел на гауптвахте… После этого руководителем инспекции назначили другого человека, а Васю отправили на фронт. Мы 9 февраля 1943 года с Василием Сталиным на самолетах Як-9 девяткой полетели на Северо-Западный фронт.
Справедливости ради надо сказать, что отношение летчиков к Василию Сталину было уважительное. Вася опекал летчиков и хорошо к ним относился. Были редчайшие случаи, когда он хамил и наказывал, но в основном это было по делу. Кроме того, все чувствовали свою причастность, приближенность к сыну Сталина. Это морально влияло на них. Правда, разговоры насчет того, что Василий Сталин много летал и сбивал немцев, это ерунда. Он был хороший организатор, решительный. И умел подбирать людей.
Когда мы прибыли в полк, то узнали, что за день до нашего прилета застрелился капитан Иван Избинский. Почему он покончил с собой? Избинский ведь летчик был великолепный, боец, именно боец, лихой и отчаянный. Такой имел характер.
А пил он сильно. Мне рассказывали, что в тот день он напился, на кого-то был зол. Ходил с автоматом и стал даже стрелять в сторону летчиков, хорошо хоть никого не задел. А потом автомат стволом положил на плечо, нажал гашетку и повел к голове…
Я летал только на прикрытие аэродрома, на сопровождение самолетов каких-то особо важных и по тревоге. Потом он мне рассказывал, что ему отец сказал, когда Вася улетел в Москву на несколько дней. “Смотри, Тимур Фрунзе погиб, Володя Микоян погиб, сын Хрущева погиб, не потеряй еще одного”. Вроде было такое распоряжение. А я все время ждал, думал, что меня вот-вот пустят в настоящий бой, но не пускали. Доставались мне только второстепенные задания. Вскоре приехал Вася, построил полк и зачитал новый состав полка. А меня не упомянул. Я к нему подошел: “Как же так, почему меня нет?” — “Потом получишь назначение”. Меня назначили в 12-й Гвардейский полк ПВО Москвы.
А Васю Сталина сразу сняли с должности командира полка после того, как он зачитал приказ. Почему? Когда мы закончили работу на Северо-Западном, еще не все улетели, они там устроили знаменитую рыбалку — глушили рыбу РСами. Один из этих реактивных снарядов взорвался в руках инженера полка. При этом серьезно был ранен Герой Советского Союза Саша Котов и легко ранен сам Василий. Вот за эту рыбалку его и сняли. По-моему, месяцев восемь, весь оставшийся 43-й год, он практически ничего не делал.

ВДОГОНКУ
ЗА “ЮНКЕРСОМ”
Наш полк базировался на Центральном аэродроме. Вскоре я стал командиром звена. Летали мы на Як-9 различных модификаций.
Когда мы взяли Смоленск, наша эскадрилья летала с аэродрома Двоевка, около Вязьмы, на прикрытие коммуникаций Северо-Западного фронта. Скоро мы начали летать ночью. Я прошел ночную подготовку в конце лета 1943 года. И мы работали в Клину по прикрытию ночной Москвы. Вокруг столицы было кольцо, разделенное на сектора, и каждая пара истребителей получала сектор, где они должны были работать на случай налета немцев.
Мы гонялись за немецкими разведчиками, но ни одного догнать не удавалось. Впрочем, мы их здорово отгоняли и не давали работать. За одним я однажды гнался, когда подняли мою пару вечером 1 мая. Дали мне высоту 8 тысяч, по локатору наводили, а ведомый мой отстал, у него что-то было с мотором. Я остался один, и мне тут говорят с командного пункта: “Вы уже на краю зоны обзора”. Впереди в 20-ти километрах идет немецкий разведчик, наверное, “Юнкерс”. Я и погнался за немцем. Километров 10-15 после прекращения наведения пролетел. Не вижу “Юнкерса”. Он, видимо, ушел в облака. И тут я понимаю, что пора обратно, а то топлива не хватит. Вообще на Яках небольшой запас топлива, но, к счастью, самолеты у нас были с дополнительными баками. Такой пятибачный вариант Яков — Як-9Д. Я развернулся, пошел обратно. По расчетам я на самом деле был далеко за линией фронта. Увидел железнодорожную станцию, но опознать ее не смог. Настроил радиополукомпас на мой аэродром, а он не тянет — дальность слишком велика. Тогда настроился на широковещательную станцию Коминтерна, что в районе Ногинска. Стрелка сразу все показала, и я понял, какой мой обратный курс. Мне надо было идти на юго-восток. Я уже и место опознал — иду в сторону аэродрома. Меня спрашивают с земли, я ли это иду, и попросили сделать поворот влево. Я развернул самолет, и метка на экране пошла влево. Они поняли, что это я. Радиостанции наши тогда плохо работали. Потом на наши самолеты установили американские радиостанции с самолетов Аэрокобра. Вот такие были вылеты.
Подготовила