“Микоян был ближе других по духу к Хрущеву”

Архив 200927/10/2009

Анастас Микоян, Никита Хрущев и Степан Микоян - генерал-лейтенант, Герой Советского Союза, летчик-испытатель СССР. Пицунда, 1963 г.45 лет назад в эти октябрьские дни в советской стране окончательно вызрел план государственного переворота — отстранение Никиты Хрущева от руководства КПСС и всей страной.

Его намеревалось скинуть ближайшее окружение. Это был гром среди ясного неба. О таком советский народ и подумать был не в состоянии. Люди усекли:
Никиту предали. Позже оказалось — да, предали. Все, кроме Анастаса Микояна, он в этой акции не участвовал. Виктор Суходрев

Этот месяц для Никиты Хрущева был памятным. В октябре 1960 года раздался грозный стук башмака Первого секретаря ЦК КПСС на Ассамблее ООН, эхом прокатившийся по миру. Одним из свидетелей этого события был личный переводчик Хрущева и других генсеков Виктор СУХОДРЕВ. Об этом и многом другом он рассказал в своей недавно переизданной книге “Язык мой — друг мой” (“От Хрущева до Горбачева”).
— Виктор Михайлович, по
чему-то все считают, что Хрущев колотил башмаком по трибуне ООН…
— Да нет, не по трибуне, а по столу в зале заседаний ассамблеи, за которым сидела советская делегация. Поначалу он, протестуя против критики в адрес СССР, просто стучал кулаком по столу. А потом в какой-то момент я, сидевший на задних рядах, вижу, что он снимает обувь. Это, кстати, был не ботинок, а сандалия. Хрущев любил их носить в теплую погоду. После заседания на встрече с руководителями соцстран Никита Сергеевич объяснил, что его вывел из себя испанский оратор и он, возмущенный, начал бить кулаком по столу, после чего как назло остановились часы: вот, думаю, черт возьми, из-за этого капиталистического холуя хорошую вещь сломал. И так мне стало из-за этого обидно, что я снял ботинок…
— Но ведь это был не единственный случай, когда Никита Сергеевич блистал за границей?
— Он любил поговорить. Ненавидел читать по бумажке. Даже во время официальных мероприятий, когда нужно было сказать что-то по протоколу, он мог в течение десяти — пятнадцати минут говорить о чем-то своем. В Америке его обожали слушать.
Любил Хрущев полемизировать. Однажды он довел до белого каления председательствовавшего на заседании ассамблеи ирландца Фредерика Боланда. Хрущеву предоставили слово, и он на чем свет стоит начал крыть с трибуны Франко и Испанию. Боланд попытался его урезонить, и тогда Хрущев начал обличать уже его: и вы, председатель, поддерживаете этого мерзкого холуя фашизма и империализма. Так вот, придет время, и народ Ирландии свергнет таких, как вы.
Услышав этот выпад в свой адрес, Боланд стал пунцовым. Не зная, как утихомирить Хрущева, он со всей силой стукнул своим председательским молотком по деревянной подставке. Инструмент не выдержал и сломался, причем головка его улетела куда-то в зал. Потом норвежцы подарили ему новый молоток — более прочный.
— А матернуться в пылу дискуссии Хрущев мог?
— Нет, этого он себе не позволял. Выражений крепче, чем мы вам покажем кузькину мать или мы вас похороним, обычно не употреблял.
— Кстати, это не вы, случайно, перевели американцам кузькину мать как мать Кузьмы, после чего те очень долго хотели с ней познакомиться?
— Меня на той встрече не было, я тогда работал с Громыко в Женеве. А случилась эта история на открытии Национальной американской выставки в 1959 году в Сокольниках, на которой присутствовал вице-президент США Ричард Никсон. Он повел Никиту Сергеевича к главному экспонату — частному американскому дому со всеми его новшествами. Хрущев, естественно, заявил, что это нам не нужно, начал спорить с Никсоном, убеждая его, что скоро мы обгоним и перегоним Америку, и при этом пригрозил показать ей кузькину мать. А мой коллега-переводчик и перевел эту фразу как мать Кузьмы. Я потом искал точное толкование этого выражения и у Даля, у Ожегова. Но вскоре выяснилось, что Хрущев понимал его тоже по-своему, не так, как они. Оказывается, он хотел показать американцам то, что они еще никогда не видели.
— После отставки Никиты Сергеевича вы с ним еще встречались?
— Дважды. Я дружил с его сыном Сергеем и внучкой Юлей — дочкой погибшего на войне сына Леонида. Они пригласили меня к себе домой на Новый год. И туда приехал Хрущев — это было как раз несколько месяцев спустя после его отставки. Держался он уверенно, никого не ругал. Как обычно, сказал длинный тост и вскоре уехал. А потом Никита Сергеевич пригласил меня к себе на дачу в Петрово-Дальнее. Мы гуляли в течение нескольких часов в сопровождении его любимой овчарки, Хрущев показывал выращенные им лично помидоры и картошку. Мы разговаривали: вроде бы обо всем, а в то же время ни о чем. Никита Сергеевич никогда не отличался особой деликатностью, но тут он удивил меня, так ни разу и не задав вопроса о нынешней власти, а я ведь уже работал и с Брежневым, и с Косыгиным.
— Виктор Михайлович, вам довелось работать рядом со многими советскими руководителями. Что за люди нами правили?
— Впервые я непосредственно увидел советских лидеров в конце ноября 1956 года в гостинице “Метрополь” на приеме в честь национального праздника Албании. Туда пришли Хрущев, Булганин, Молотов, Каганович, Микоян — тогда для меня, молодого человека, люди легендарные.
Что меня тогда поразило, так это узость мышления, безграмотность, их нецивилизованность, если угодно. С ними было скучно. Правда, были и исключения. Например, Хрущев и Микоян. Анастас Иванович был яркой личностью. Микоян был ближе других по духу к Хрущеву. Иногда на приемах они удачно подшучивали над собой и друг над другом, и со стороны это походило на парный конферанс.
От редакции “НВ”.
Хрущев с Микояном были знакомы давно, еще с 30-х годов, но особенно сблизились, когда Н.Хрущев стал главой коммунистической партии и советского правительства. Именно в этот период на Западе Микояна называли “человеком N 2” в советской иерархии. Именно тогда Хрущев возлагал на него сложнейшие внешнеполитические и международные миссии — он был очень высокого мнения о дипломатических талантах Анастаса Ивановича и предпочитал посылать за рубеж его, а не министра иностранных дел. Апофеозом стала поездка Микояна в Гавану, где он смог развязать карибский ракетный кризис, крепко завязанный недальновидным Хрущевым. Дипломатический дар Микояна не раз спасал первого секретаря и страну от крутых осложнений. Кстати, Микоян считал Хрущева человеком с сильной волей, необходимой лидеру. Сравнивал его с необработанным алмазом — имея в виду недостаток образования и воспитания.
Их отношения, конечно, не всегда были идиллическими и дружескими. Они не были только соратниками. Их особенно резко разделяли различные взгляды на те или иные вопросы экономики, внешней и внутренней политики. Микоян, как правило, был единственным в Президиуме ЦК, кто открыто спорил с Хрущевым на заседаниях, а чаще с глазу на глаз. Ликвидация Академии наук, перевод 8-10 классов средней школы на фабрично-заводское обучение, ликвидация приусадебных участков колхозников… Сколько подобных и других необдуманных идей беспокойного реформатора он пресек на корню — не счесть. Впрочем, даже мудрому Микояну это удавалось не всегда. Он предупреждал Хрущева, что подаст в отставку, если тот будет принимать единоличные решения, но представлять их как плод “коллективного” разума.
Правда об их отношениях вплоть до той поры, пока Микоян оказался единственным высшим функционером, не предавшим Никиту Хрущева, постепенно стала явной. Сегодня известно: поведение Микояна до и во время снятия Хрущева было безупречным с точки зрения друга, соратника и политического деятеля.

— В своей книге вы вспоминаете о Хрущеве, Брежневе, Горбачеве, но ничего не пишете о Черненко…
— А о нем и вспомнить-то нечего. На своем месте, по-моему, он был, когда Брежнев назначил его заведующим общим отделом ЦК. Во внешней политике, например, он был абсолютным нулем. На переговорах мог прочитать что-то по бумажке, а затем беспомощно оборачивался к сидевшему рядом Громыко и всегда спрашивал: “Ну что, Андрей, так ведь!” Причем произносил он это с явным сомнением в самом себе.
— Приходилось ли вам испытывать стыд за наших руководителей во время перевода?
— Иногда бывало. В основном это относилось к Хрущеву, который по-английски тонко шутить не умел и рубил с плеча. В публичном выступлении он мог сказать своему оппоненту: “Да кто вам подбросил эту дохлую крысу в горло!” От таких сравнений любому нормальному человеку сделается не по себе. Как-то в беседе с американскими журналистами Хрущев, раздосадованный поведением канцлера Аденауэра, в гневе заявил: “А мы поступим так-то, и пусть Аденауэр пернет!” Можете представить себе мое положение.
— Во времена Сталина дипломатия во многом оставалась тайной. Доводилось ли вам принимать участие в каких-либо переговорах, которые еще в какой-то мере неизвестны ни общественности, ни истории?
— Практически нет. Ничего, подобного секретному пакту Молотова — Риббентропа, в мою бытность не было. Даже если что-то не публиковали мы, публиковал Запад.
— А не приходилось ли вам выполнять какие-либо деликатные поручения самостоятельно?
— Лишь однажды. И связано оно было с историей освобождения из заключения в Лондоне связников-радистов нашего разведчика Конона Молодого, известного по фильму “Мертвый сезон” под псевдонимом Лонсдэйл. Связниками была пара, носившая в Англии фамилию Крогеров. На самом же деле это были Коганы, которые до Англии работали в Америке по “атомному проекту”. Так вот, когда Молодого поменяли на английского шпиона Гревилла Винна, бизнесмена, выполнявшего функции связника у предателя Пеньковского, Крогеры-Коганы остались отсиживать свой срок в английской тюрьме. А надо сказать, что дали им немало — лет 30!
Вопрос об их судьбе, конечно, с подачи КГБ неоднократно поднимал на переговорах с англичанами Громыко. Причем, по тогдашней легенде, они считались польскими гражданами. И Громыко предлагал обменять “поляков” Крогеров на сидевшего в нашей тюрьме молодого англичанина Джеральда Брука, приехавшего в СССР по обмену и попавшегося на распространении каких-то антисоветских изданий. Осужден он был у нас на 5 лет. Каждый раз, когда Громыко поднимал этот вопрос, англичане отвечали отказом, справедливо полагая, что предлагаемый обмен двух профессиональных шпионов на одного юношу, севшего в тюрьму по глупости, был бы неравным.
Тогда в КГБ решили привлечь к участию в торге МИД СССР и это поручение возложили на меня. Следует отметить, что англичане постепенно вообще теряли интерес к нашему предложению, поскольку пятилетний срок заключения Брука подходил к концу. Но так “получилось”, что чем ближе был момент освобождения англичанина, тем хуже он стал себя вести. Кончилось тем, что перед выходом на волю он согласился передать письмо сокамерника его близким. С этим письмом Брук и попался. Ему грозил новый срок. От сотрудника КГБ, который вел это дело и часто бывал у нас в МИДе, я узнал, что англичанин не на шутку испугался. Со стороны КГБ все было сделано настолько аккуратно, что английскому консулу даже разрешили свидание с Бруком, который признал свою вину.
Тем не менее мой собеседник из английского посольства продолжал настаивать, что предлагаемый нами обмен не может считаться справедливым. А надо сказать, что в отношениях между нашими странами в те годы существовала и другая проблема — проблема так называемых “женатиков”. Одним из них был сын композитора Прокофьева — искусствовед, художник, женившийся на англичанке. Его не выпускали, так как боялись, что он начнет на законных основаниях требовать на Западе гонорары за исполнение произведений своего отца, которые до тех пор перечислялись советскому государству.
И вот постепенно мы стали приходить к уравнению Крогеры = Брук + три пары “женатиков”. Было принято решение ЦК, одобрившего эту идею, и обмен состоялся. Причем если “женатики” выезжали как бы сами по себе, то в обмене Крогеров на Брука недоверие спецслужб друг к другу сохранялось до последнего момента. Пока самолет с Крогерами на борту не взял курс из Лондона на Варшаву (напомню, они считались польскими гражданами), самолет с Бруком не вылетел в Лондон из Шереметьева. Пришлось для этого даже задерживать рейсовый самолет.
Тогда об этой истории у нас ничего не сообщалось. А завершилась она так: из варшавского аэропорта Крогеров перевезли на военный аэродром, откуда в тот же день и переправили в Москву. Крогеров я так никогда и не видел, а от КГБ за участие в операции получил в награду золотые часы “Полет”.
— Кто из зарубежных лидеров произвел на вас самое сильное впечатление?
— Безусловно, Джон Кеннеди. Я переводил Хрущеву в Вене и в течение двух дней наблюдал американского президента. Кеннеди излучал энергию и обаяние. Видя его, я понимал, почему за него голосовал американский народ. Даже для Запада это был человек новой формации, представитель нового поколения.
Вторым человеком, который произвел на меня сильнейшее впечатление, стал Ричард Никсон, особенно на фоне его прошлого.
— Вы встречались с “другом СССР” американским бизнесменом Армандом Хаммером, но о нем тоже не вспоминаете в книге…
— Действительно, я знал его. Этот человек кичился знанием русского языка, но мог произнести лишь несколько фраз, а потом переключался на английский. И что меня настораживало, так это его стремление подчеркнуть, что он лучший друг президента, кто бы в тот момент ни находился у власти. Хотя на деле это было не совсем так.
В этой связи не могу не вспомнить и другого известного американского магната Сайруса Итона, который часто бывал в СССР. Тот тоже любил подчеркнуть свое влияние у себя на родине. Однажды он на полном серьезе предложил Хрущеву купить американскую “Нью-Йорк таймс” и через нее оказывать влияние на американских трудящихся. Хрущеву мысль понравилась, но в процессе беседы выяснилось, что Итон собирался стать владельцем газеты на… советские деньги. К счастью, позже Хрущев охладел к этой идее.
— Вы сопровождали наших лидеров в поездках за рубеж и наверняка наблюдали обмен подарками между руководителями государств. Какие подарки запомнились?
— Прежде всего неверно думать, что подарки вручались так, как при Иване Грозном: входили люди и вносили дары. Подарки почти всегда отсылались. Хотя были и исключения. Помню, в 1973 году в Кэмп-Дэвиде, пока Брежнев беседовал с Никсоном, к подъезду подогнали шикарный лимузин — темно-синий “линкольн”. Мы вышли, и Никсон, сделав широкий жест рукой, произнес: “Вот вам наш американский подарок”. Брежнев сел за руль, Никсон — рядом. Только я успел заскочить на заднее сиденье, как Леонид Ильич завел мотор и рванул с места. Несколько минут он с удовольствием на огромной скорости гонял автомашину по узким дорожкам резиденции. Когда машина остановилась, Никсон с дрожью в голосе произнес: “Да вы отличный водитель!”
Кстати, у этой истории было продолжение в Москве. Спустя какое-то время Брежнев сам позвонил мне домой и попросил приехать в Кремль, чтобы разобраться в каталоге запчастей для того самого “линкольна”. Несмотря на то что до ремонта машине было далеко, Леонид Ильич поручил мне оформить заказ. Пока я сидел и писал, раздался звонок. Брежнев включил динамик, и я услышал голос Кириленко. Тот испрашивал разрешения поехать в отпуск.
— А зачем? — спрашивает Леонид Ильич. И, получив ответ, дает разрешение. — Ладно, поезжай. Тут, кстати, Косыгин предлагает провести пленум по вопросам пьянства. Не думаю, что это сейчас своевременно… — Кириленко соглашается.
— Конечно, не надо. У нас пили, пьют и будут пить.
Закончив разговор, Брежнев повесил трубку и, ни к кому не обращаясь, промолвил:
— Ну и коллеги у меня! Кто в отпуск, кто еще куда, а ты сиди один, дядя Леня, и мудохайся…
— Говорят, что у Брежнева были две страсти: автомобили и женщины…
— О многих его похождениях я слышал, но один раз был свидетелем такой сцены. Как известно, за рубеж Брежнев жену почти никогда не брал. Возможно, он считал, что в Тулу со своим самоваром ездить нечего. Когда в 1973 году мы гостили у Никсона в Кэмп-Дэвиде, Леонид Ильич отрядил своего адъютанта в аэропорт за одной из стюардесс своего самолета. Та прибыла и провела два дня в коттедже Брежнева. Причем когда Никсон зашел к нашему лидеру, Леонид Ильич представил ему молодую женщину. Уходя, Никсон с улыбкой промолвил: “Берегите его…”
— А известно ли вам о случаях, когда наши руководители сдавали государству полученные подарки?
— По крайней мере один такой случай знаю. Канадский премьер Трюдо, приехав в Москву, подарил Косыгину снегоход. А надо сказать, что эти машины тогда и на Западе были редкостью, у нас же о них вообще не знали. Косыгину снегоход очень понравился, и он передал машину на завод в качестве образца, где потом стали осваивать ее производство. Также точно знаю, что ни один из автомобилей, а их было семь или восемь, причем из числа самых дорогих марок, Брежнев государству не передал, а пользовался ими сам.
— Насколько люди у власти оторваны от реальной жизни?
— Самым оторванным от жизни человеком был Громыко, который жизнь в СССР видел в буквальном смысле только из окна персонального автомобиля, в котором он передвигался по маршруту дача — МИД — Кремль — дача. И так каждый день.
А вот Хрущев был любознательным человеком. Брежнев же в отличие от Хрущева не интересовался ничем. Я помню, как его разбудили в самолете Никсона, когда лайнер снизился над Гранд Каньоном в Калифорнии. Трудно не восторгаться этой красотой, но на Брежнева горы не произвели никакого впечатления. А когда мы уезжали из Калифорнии, Брежневу предложили на выбор автомобильную поездку по живописнейшей дороге или перелет на вертолете до авиабазы. Леонид Ильич со словами: “Да чего там смотреть!” без колебаний выбрал вертолет.
— И последний вопрос к человеку, близко стоявшему к людям у власти и смотревшему на них со стороны: власть всех губит?
— Думаю, что всех. Единственным исключением был Косыгин, но он никогда не был первым лицом. А что стало бы с ним, будь он главой государства, я не знаю. Остальные менялись на глазах: Хрущев, Брежнев… Ни один из них не учился на опыте своих предшественников. Поразительно воздействие лести на человека — как легко он ей поддается и начинает верить в свою непогрешимость!
Подготовили Ева КАЗАРЯН
и Карэн МИКАЭЛЯН