“Меня питала несвобода”

Архив 201213/03/2012

Тонкие поэтичные картины Романа БАЛАЯНА давно стали классикой отечественного кинематографа последней трети двадцатого века, а, к примеру, персонаж его картины “Полеты во сне и наяву” в исполнении Олега Янковского символизировал судьбу целого поколения 1980-х. В этом году режиссер как человек, хорошо знавший Сергея Параджанова, участвует в работе над фильмом “Параджанов”, который снимает каннский лауреат Серж Аведикян. В интервью “Новым Известиям” Роман БАЛАЯН рассказал, чего не хватает современному кинематографу.

— Роман Гургенович, в прошлом году в Ереване на фестивале “Золотой абрикос” вам вручили знаменитый параджановский талер…
— Да, на семидесятилетие от фестиваля я получил награду за вклад в искусство и, видимо, за то, что я еще жив… (смеется). Это медаль, которую Параджанов в тюрьме сделал из кефирной крышки. Потом ее как-то отлили, кажется при участии Тонино Гуэрры.
— Вы уже много лет живете в Киеве, а в Армении бываете часто?
— Раз в году бываю на фестивале “Золотой абрикос”. Естественно, оттуда я заезжаю в Карабах, на родину. На могилу матери и к детям моего покойного брата. Они живут в Степанакерте.
— Вы родом из Степанакерта? Там ведь сейчас такая сложная обстановка!
— Ну, пока не сложная. Пока идет перемирие. А что будет, по-моему, не знает ни та сторона, ни другая.
— На прошлом фестивале в Ереване демонстрировалась ваша картина?
— В прошлом году — нет, а в позапрошлом привозил фильм “Райские птицы”. Но, по-моему, армянам не понравился. Понравился только Виму Вендерсу… Я и сам не считаю картину удачной. Есть этому, как ни странно, и физическая причина. Дело в том, что я не переношу жару, а в 2008-м, когда я снимал картину, было страшное пекло… А головной убор я никогда не ношу, как и все кавказцы. Ведь, как известно, зимой наш головной убор — это шапка снега… Я считаю, что у меня более-менее приличные картины закончились в 1987 году картиной “Филер”.
— Чем вы это объясняете?

— Меня питала несвобода. И, скажем так, советская власть.
— Вы хотите сказать, что свобода вредит кинематографу?
— А я не знаю ни одного шедевра после 1985 года на постсоветском пространстве. А вы знаете? Хорошие фильмы есть, но шедевров не было. Так, чтоб как раньше… Как “В огне брода нет” Панфилова, “Неоконченная пьеса для механического пианино” Михалкова, “Мой друг Иван Лапшин” Германа…
— Но ведь напрямую в этих картинах не звучал протест против советской власти?
— А это неважно. Мои фильмы на современную тему были всего лишь “Полеты во сне и наяву” и “Храни меня, мой талисман”. Мне говорят, что “Талисман” можно и сейчас пойти и снять… Но на самом деле нет. Все дело в состоянии. Ведь втайне это были размышления о советской интеллигенции, которая прогнулась. Которая считает себя потомком русской интеллигенции, а на самом деле все равно служила. И герой, в запале вызвавший обидчика, как Пушкин, на дуэль, не смог выстрелить. То есть дело в отсутствии поступка. У нас не было поступков. Я не считаю диссидентов… Это были люди жертвенные, но сам я никогда диссидентом не был. А у советской интеллигенции не было поступков.
— Вы участвуете в каких-нибудь общественных движениях на Украине?
— Нет, я равнодушен как к оппозиции, так и к властным структурам. Всю жизнь это было так, а тем более сейчас. Когда оппозиция мечтает занять место властвующих, для меня это не оппозиция. Я люблю вечную оппозицию. Я — в вечной оппозиции. Потому что я всегда не согласен. Ни с новой властью, ни с советской властью. У меня есть свое понятие внутренней свободы, которое и отражено в моих картинах… Я ведь тоже не совершаю поступков. Единственное только, что я никуда не вхожу, ни в какие организации и т.д.
— А вас приглашают к участию?
— Конечно.
— А письма вы какие-нибудь подписываете в защиту кого-то или чего-то или против?
— Если оно написано так, что вызывает злость, я говорю: можно я отдельно напишу? И я пишу отдельно. Потому что форма этих писаний — она “злостная”. Если критика не вызывает стыд у того, кого критикуешь, а вызывает злость, то те, кого критикуешь, будут еще хуже. Я с 1991 года обвиняю все руководство Украины, что они не понимают роли кинематографа. Это единственная область искусства, которая непосредственно и быстро может оказаться представленной где-то. Это наиболее быстрый способ интегрировать свою ментальность, ведь художник пока еще выставку организует, писателя пока переведут на другой язык… А кино — это скорость, поскольку сейчас легче попасть на фестивали из стран — бывших республик Союза. Теперь нет конкурса из 15 республик, и картина от каждой страны может поехать…
— Вы не испытываете ностальгии по Советскому Союзу?
— Я испытываю ностальгию по друзьям и коллегам, с которыми я раньше чаще виделся. Я ездил на премьеры — они приезжали ко мне… Были какие-то всесоюзные кинособрания. Мы не слушали доклады, мы уходили пить коньяк или чай… Общались, взаимообогащались.
— А в Москве вы редко бываете?
— Вы знаете, когда я снимал сериалы, не я, а моя студия “Иллюзион-филмз”, то довольно часто бывал: раза два в месяц, а сейчас в два месяца — раз.
— Но все-таки чаще, чем в Ереване…
— Да, конечно. Я не понимаю, почему в Ереван такие дорогие билеты! Дороже, чем в Париж.
— А вы смотрите современное российское кино?
— Нет, к сожалению, я в кино не хожу уже лет двадцать. Я предпочитаю театры и галереи. Не потому, что плохие фильмы, просто боязнь у меня появилась…
— Кинофобия?
— Может быть, на эти два часа, которые я потрачу на кино, у меня есть другое занятие, более интересное. На премьеры, естественно, если зовут друзья, я вынужден ходить. Но всегда переживаю: а вдруг фильм не понравится? Например, в Выборге я шесть дней волновался, потому что в последний день должны были показывать фильм Андрея Смирнова “Жила-была одна баба”. Андрюша не снимал 30 лет, и я волновался — что он сделал? Он мой ближайший друг. И мы каждый день были вместе и проклинали нынешние чернушные фильмы. А я говорил, что эта молодежь — она научилась делать фильмы якобы под названием арт-хаус, но они не умеют придумать улыбку Кабирии. Как у Феллини в “Ночах Кабирии”. Он же придумал в конце, чтоб мы вместе с ней заулыбались и на что-то понадеялись! А то, что жизнь г… — это все и так знают. Это публицистика в художественном исполнении. Так вот мне в современном кино не хватает какого-то выхода в конце. Американцы же не зря придумали хеппи-энды.
— Вы считаете, что успех амер
иканского кино в хеппи-энде?
— И в ловком делании денег. У них кино — больше бизнес, чем искусство. Хотя Америка, думаю, в год делает шедевров пять, только мы покупаем не их.
— Андрей Кончаловский в интервью говорил, что шедевры делаются не в Голливуде…
— Там есть масса других самостоятельных студий, независимые кинорежиссеры. Тарантино снимает не в Голливуде, Джармуш снимает не в Голливуде.
— Вернемся к разговору об Андрее Смирнове. Вам понравился его фильм?
— Мощный! Андрей удивил меня. Я ему сразу написал эсэмэску такую: “Андрюша, мощно, неприятно, здорово”. Это такой приговор, такой некролог всему, что происходило в России в 1911 году и в 1917 году! Различий почти не было на селе… Но главное, мне эта мощь понравилась.
— Вам не кажется, что современные молодые режиссеры часто снимают сразу в расчете на какой-то европейский кинофестиваль…
— Конечно, и поэтому они не самостоятельны. Чего хочет Европа? Почему они любят Достоевского? Вот, я помню, был у меня разговор с французами об этом в 1990 году. Вот, например, “Идиот”. Есть сцена и в книге, и в фильме, где Настасья Филипповна огромные деньги, которые дал Рогожин, бросает в камин. Купчишки все бросаются вытаскивать. И мы, советские, думаем: боже, какая низость, что они делают? А иностранцы думают другое: по какому праву кем-то заработанные деньги, да еще большие, эта дама бросает в камин? Им это интересно и непонятно. Это для них как жизнь зулусов или еще каких-то племен, на которую мы смотрим с удовольствием. Как какая-то экзотика, которая их удивляет. Но это у Достоевского.
— Почему вы перестали снимать экранизации классики? Чехова, Тургенева, Лескова?
— А сейчас продюсерам неинтересно этим заниматься.
— Но вы бы не отказались?
— Есть многие вещи Чехова, которые я бы снял. Но это, как я говорю, для “филармонического” зрителя, для тех, кто ходит в филармонию, а не во дворцы культуры…
— Но ведь у вас же есть своя студия…
— Нет, у меня студия исполнительская. Когда даются деньги и сценарии. А мы тратим эти деньги — исполняем их заказ. Сам я деньги не ищу.
— А вы не хотите заняться этим сами?
— Нет, для этого должен быть особый склад характера. У меня этого нет. Мне было бы неприятно пойти к какому-то богатому человеку и сказать: дай бабки на фильм! Но если бы, скажем, я встретил молодого человека, безумно интересного и талантливого, который сможет снять классный фильм. Вот из-за него я пойду. Но из-за себя — никогда.
Беседовала
Мария МИХАЙЛОВА