“Лиля Брик прислала мне колбасу салями, конфеты французские…”

Архив 201717/01/2017

9 января киномир отметил очередной день рождения кинорежиссера Сергея Параджанова (1924-1990), далеко не юбилейный. Но оказалось, что в случае с Параджановым важны не юбилеи, а сам факт его появления на свет и искусство, им созданное. Интерес к его многогранному творчеству и личности не угасает.

 

Об этом свидетельствуют все новые и новые статьи, фильмы и передачи в международном медиапространстве. Это понятно — он давно причислен к гениальным режиссерам, сказавшем новое слово в кинематографе. Маэстро дает бесконечные возможности для исследователей, журналистов и писателей. Без малейшего преувеличения можно утверждать, что Параджанов также один из крупнейших деятелей армянской культуры. Фильмы “Цвет граната” и “Акоп Овнатанян”, сценарии на армянские темы, лишь видимая часть его вклада в национальную сокровищницу. Было, есть и будет его огромное духовное и визуальное влияние. Параджановское видение Армении было редким по глубине проникновения и мощным по пластическому ощущению. Врочем, это касается, пожалуй, всего, за что брался Маэстро — не только армянское. Феномен Параджанова многомерен, его код неуловим. Предлагаем статью, опубликованную в Regnum, отрывки из книги Левона Григоряна, недавно изданной в Москве в серии “Жизнь замечательных людей” и другие материалы.


Институтские мздоимцы

Из очерка Дмитрия ШевЧенко

Сергей Параджанов отправил племяннику Георгию в Тбилиси в 1974 году письмо из лагеря: «…Часто пухну от голода. Лиля Брик прислала мне колбасу салями, конфеты французские. Все съели начальник зоны и начальник режима, я же нюхал обертки.

Работаю уборщиком в цехе. Недавно кто-то специально залил водой цех. Всю ночь, стоя в ледяной воде, ведрами выгребал воду. Харкаю кровью. Неужели это мой конец? Я скучаю по свободе. Где я – это страшно! Пиши подробнее. Каждое письмо, которое я получаю, это кислородная подушка для меня. Береги жизнь, родителей и честь. Не делай глупостей. Все наказуемо…»

Георгию, Гарику, было четырнадцать.

Спустя восемь лет, выступая в качестве главного свидетеля по последнему, тбилисскому делу Параджанова, он вспомнит это письмо. Вспомнит и заплачет – прямо перед судьей, перед дядей, сидевшим за барьером, перед публикой, пришедшей поглазеть на унижение великого человека. Все вышло наоборот, не так, как напутствовал Параджанов в давнем письме. И глупостей наделал, и чести не сберег. И наказание жестокое: за долгие двенадцать месяцев, проведенных Параджановым в следственном изоляторе, Георгий впервые не получил от дяди ни строчки. Параджанов вообще не хотел его знать. И сейчас, сидя перед судом в ожидании приговора (суд, по иронии судьбы, проходил в Доме искусств), ни разу не взглянул на племянника…

Попал Сергей Иосифович в тбилисский следственный изолятор потому, что Георгий на вступительных экзаменах в театральный институт (сочинение о Павке Корчагине) допустил в тексте 63 грамматические ошибки! Дяде пришлось разорить сестру Анну, мать Гарика, и поднести председателю приемной комиссии фамильное кольцо с бриллиантом. Оболтусу поставили «четыре» и, усмехнувшись, зачислили на первый курс.

Органам стало известно о взятке, тем более что Параджанов не делал из этого секрета и кричал об институтских мздоимцах на каждом углу. Георгия пригласили «куда надо», крепко прислонили к стенке и предложили «раскалываться».

Годы на дворе стояли серьезные: после восьми часов непрерывного допроса мальчишка струсил и признался, что да, кольцо было, Параджанов собирался его кому-то дарить, но кому – неизвестно. Проще всего пойти к Сергею и спросить у него. Параджанова дома не оказалось. Потоптавшись в передней и поцокав языками по поводу антикварной обстановки жилища, милиционеры удалились, взяв с Георгия подписку о неразглашении. «Дяде ни слова, мы его сами пригласим».

На другой день ничего не подозревавшему Параджанову предъявили протоколы допроса племянника. Он растерялся, вспыхнул, а успокоившись, предложил следователю отступного. Тот подозрительно легко согласился, объясняя желание подзаработать болезнью детей и на редкость неудавшейся личной жизнью. Следователя устраивала сумма в десять тысяч рублей, но у Параджанова, недавно вышедшего из тюрьмы, таких денег не было. Сошлись на пяти сотнях.

Обвести Сергея вокруг пальца – все равно что ребенка. Когда в тайне от всех, кроме милиции, он понес конверт со взяткой (передача денег следователю должна была состояться у аптеки, вблизи тбилисского Александровского сада), он и не предполагал, что через минуту будто из-под земли вырастут накачанные парни в штатском – брать его с поличным.

Вскоре после ареста, согласно разработанному плану, в дом нагрянула опергруппа – проводить обыск и описывать имущество. В комнате, которую Параджанов называл «пещерой Али-Бабы», простукали каждый сантиметр стен и пола, перещупали все безделушки, но золота – вот незадача! – не нашли.

Георгию смотреть на все это было невмоготу, он сидел как каменный…

Тбилисские обыватели прокляли неблагодарного племянника, отступника, сдавшего дядю милиции. Недавние товарищи перестали с ним здороваться, опускали глаза при встрече, а то и плевали вслед.

Но главное Гарик хоть и струсил, был ни в чем не виноват.

 


“Я нашел Саят-Нову…”

Из книги Левона Григоряна

…Я никогда не был в числе ближайших друзей Параджанова, но получилось так, что стал свидетелем и участником многих важнейших событий в его жизни — от первых дней его приезда в Армению весной 1966 года, когда организовывал на киностудии его поездки и присутствовал при его первых восторженных открытиях новой для него страны, до последних его часов на армянской земле в июне 1990 года, когда провожал к вырытой в этой каменистой земле могиле.

Оглядываясь на эти годы и события, с горечью констатирую, что людей, которые были рядом, практически не осталось…

Сама история создания фильма “Цвет граната”, получившего два названия, настолько удивительна, что требует отдельного разговора.

Итак, сценарий был написан и утвержден в 1966 году. В Госкино СССР хорошо знали о рискованном эксперименте с “Киевскими фресками” и потому новый сценарий Параджанова приняли настороженно. Но было время высшей точки “оттепели”, после отставки Хрущева в конце 1964 года было разрешено все, что он запретил. В стране шла так называемая экономическая реформа Косыгина, и роль идеологического аппарата на какое-то время отошла на второй план. В этой либеральной атмосфере сценарий фильма о великом поэте, воплотившем в своем творчестве “братскую дружбу народов Закавказья”, был хоть и со скрипом, но все же утвержден и запущен в производство.

Снималась картина долго и трудно, привезли ее сдавать в 1968 году, когда советские танки вошли в Прагу и вслед за “Пражской весной” кончилась и наша “оттепель”. И услышал тогда Параджанов вопрос: “А кто вам это разрешил снимать? Кто это запустил?” Фильм был обвинен в самых страшных грехах: от эротики до мистики включительно, порезан и разрешен для выпуска только на армянский экран под новым названием “Цвет граната”. Подобно тому, как многие представители русской интеллигенции, включая даже Солженицына, обвинили Тарковского в том, что “Андрей Рублев” это антирусский фильм, так и Параджанова многие в Армении обвиняли в том, что он исказил образ Саят-Новы. Тогда опытный аппаратчик, председатель Госкино Армении Геворк Айриян предложил: а давайте, от греха подальше, дадим фильму новое название — “Цвет граната”; никакой тут не Саят-Нова, о нем фильм мы и не думали снимать, просто рассказ о каком-то средневековом поэте.

 

…Понятие “персидская живопись”, на первый взгляд, звучит как нонсенс. Ислам не разрешает рисовать портреты. Но у художников накоплен вековой опыт борьбы за красоту и каким-то чудом замечательные персидские холсты все же рождались на свет. Одним из первых в нашей стране открыл их и пленился ими Александр Грибоедов и, собрав замечательную коллекцию, привез ее в Тифлис. Параджанов специально заснял ее для фильма, но в “Цвете граната” этих работ нет. Зато эти портреты вновь много раз встречались в рабочем материале, что обязывало показать их в “Воспоминаниях о “Саят-Нове”.

В этой галерее лиц особенно привлекает внимание одна работа — Он и Она…

Явно влюбленные и… явно одноликие!

Кто был этот неизвестный персидский художник, сделавший такое поразительное открытие, неизвестно. Но как же это точно, ибо в любви уже нет я и ты, есть — мы! Мы — одна душа, мы — одна слившаяся воедино плоть, создающая новую жизнь…

Именно эта гениальная подсказка помогла Параджанову найти уникальное в истории кино решение: одноликие влюбленные! Решение, прямо скажем, возмутившее многих: ах, как это декоративно, ах, как это надуманно и искусственно, что за блажь, что за прихоть. Много крови попортило ему тогда это его решение. Но дальше — больше. В результате этого решения известного армянского поэта играла женщина. Это было в 60-х, но представьте, если бы в наши дни в фильме о Есенине поэта сыграла бы известная польская актриса! Бурное возмущение и ожесточенные споры были бы обеспечены. И все же это необычное решение утвердить Параджанову удалось. Ну, а дальше уже без официального утверждения на съемочной площадке родились и другие роли — в обшей сложности Софико сыграла в картине семь ролей. Тоже уникальный случай в истории кино. Как же родилось это “возмутительное” решение — доверить роль известного армянского поэта грузинской актрисе? Далеко не просто… Это решение рождалось на моих глазах. Бережно сохраненная в архиве мятая бумажка. Из уличного плаката вырезано лицо актрисы. Красивое, умное, одухотворенное. Тайно вырезал из афиши и под большим секретом показал ее мне Параджанов. До сих пор в памяти испуганный шепот: “Я нашел Саят-Нову…” Чтобы оправдать доверие, я тут же спрятал бумажку: было велено никому пока не говорить.

На клочке афиши было лицо Софико Чиаурели, молодой, еще только начинающей актрисы. Театральная афиша — “Жаворонок” Ануя. Софико играла Жанну д’Арк. Именно это сочетание мужественности и одухотворенности и подсказало Параджанову его “сумасшедшее” решение.

Вот так из Жанны д’Арк родился Саят-Нова. Поэт, о котором Брюсов написал: “Поистине Саят-Нову можно назвать “поэтом оттенков”. Он уже в 18-м веке как бы исполнил завет, столетием позже данный Верленом”. Забыв о клочке афиши, сначала честно искали актеров-мужчин. А коварная бумажка шептала: “Не то, не тянет, я лучше”. Как найти в одном лице сочетание лиричности и смелости, одухотворенности и обреченности, желание сгореть, принести себя в жертву? Наконец, Параджанов, убедившись, что дальнейшие поиски актеров бесполезны, выдохнул свое знаменитое “Я так вижу!” — Дальнейшее известно: шквал, буря и натиск, победа! О, если бы на этом все кончилось! Вскоре Параджанов поделился со мной еще одним замыслом: ушедшего в монастырь Саят-Нову сыграет Георгий Гегечкори (прекрасный, тонкий актер). Скоро это решение стало известно всем и переполнило чашу терпения не только на студии. Почему известного армянского поэта должны изображать одни грузинские актеры? А где армянские? Взбудоражен был теперь весь город. Особенно яростно знакомцы и незнакомцы на улицах пытали меня: ты ассистент, ты должен найти ему армянских актеров. Напрасно пытался я объяснить, что Арутина в детстве играет чисто армянский мальчик. “Какой еще мальчик! Зачем нам мальчик?”

И вот меня вызывают к директору студии. Великое счастье для Параджанова, что директором студии был тогда интеллигентный Лаэрт Вагаршян — сам кинорежиссер, снявший до и после своего административного поста немало хороших картин. Вспоминая тех директоров, которые после Вагаршяна пересаживались в его директорское кресло из райкомов и прочих партийных учреждений, еще раз облегченно вздыхаю: надо же, пронесло… Кстати, в перестроечные годы эти “товарищи” принялись строчить пространные мемуары, в которых описывали, как они заботились о Мастере и как бережно лелеяли его. В качестве последнего оставшегося в живых свидетеля хочу, слегка изменив известную фразу Станиславского, тоже крикнуть: “Не верьте!”

С вымученной улыбкой Лаэрт вздохнул: “Дело серьезное. Только что из ЦК. Грузины, конечно, братский народ, но неужели армяне так бездарны, что нельзя найти хотя бы одного актера, который воплотит достойного сына своего народа? Что-то надо придумать. Иначе фильм закроют”. Так родился наш тайный заговор. Долго перебирали актеров, симпатичных Параджанову, а надо сказать, их было много, все вторые роли уже были распределены, их играли представители армянской интеллигенции: художники, поэты, скульпторы. К сожалению, доверить главную роль непрофессионалу было невозможно. — Подумай, еще раз подумай, — призывал Вагаршян.

— Ему нравится Вилен Галстян. Но как он справится с драматической ролью? Галстян был главным солистом армянского балета, завоевал ряд международных премий, был известен и за пределами Армении. Красивый, обаятельный, тонкий, безусловно талантливый актер, но, увы, другого амплуа. Предложение заменить Гегечкори Параджанов отверг категорически, решил, что в крайнем случае он сыграет монаха Саят-Нову уже в старости, а роль молодого монаха можно доверить Галстяну, да и слов там немного… Так родилась авантюрная идея предложить Параджанову четвертого Саят-Нову. Мальчик, юноша-поэт, молодой монах, старый поэт. — Срочно найди Галстяна, — загорелся Вагаршян, — это наш последний шанс. Иначе фильм закроют без разговоров! В ЦК уже в курсе, что на Украине Параджанов всех достал своими экспериментами.

Но Галстяна в городе не было, он уехал в отпуск в Сочи… — Езжай немедленно в Сочи, — приказал на следующий день Вагаршян, — уговори его приехать любой ценой. Если фильм закроют, студия вылетит в трубу. Сколько уже денег потрачено! Я вылетел в Сочи. Дальше началась и вовсе фантастика. Адреса его в Ереване никто не знал, отдыхал он “дикарем”, то есть снимали комнату в каком-нибудь доме. Где же этот заветный дом? И вот начался долгий изнурительный путь по всем опаленным солнцем пляжам.

Четвертого Саят-Нову утвердили. Фильм начали снимать, и Галстян действительно существенно обогатил картину и в процессе работы стал близким другом Параджанова. Но не все было сразу гладко. После первой репетиции — дело было в храме Бжни — Галстяна отправили на грим, а Параджанов схватился за голову:

— Кого ты мне привез? Ужас! Саят-Нова стоит в “третьей позиции”. К счастью, Галстян как действительно талантливый человек быстро понял, что приглашен не для демонстрации своей балетной пластики, и в дальнейшем точно выполнял все указания режиссера. Так непросто собирался актерский состав. К слову, такое же возмущение, теперь уже у грузинской интеллигенции, вызвало решение Параджанова доверить роль царя Ираклия армянскому художнику Онику Минасяну. Вот такая была идиллическая дружба народов еще в идиллические 60-е годы.

 

 

Безлюбость жизни и отрицание самого себя

Дмитрий БУЯНОВ

…В каждую эпоху есть «гений-пессимист», которому нельзя отказать в проницательности и правдивости, но который предрекает миру забвение и гибель. Он как бы напоминает человеку, что мир — не «пирог», который надо просто с удовольствием и смаком есть.

Таким гением в советскую эпоху был Сергей Параджанов. Казалось бы, его биография говорит об обратном: режиссёр прославился как шутник, провокатор, сумасшедший, не чуждый гедонизму и ощущению собственной безнаказанности. Не хочется сейчас разбирать все «занимательные факты» его биографии; достаточно отметить, что Параджанов не был «парнем с улицы» — он родился в одной из самых богатых (по крайней мере до революции) семей Тбилиси. Отец его был потомственным антикваром, помимо своего магазина владевшим рядом «предприятий», в том числе публичным домом. Сергей учился на «золотом курсе» ВГИКа вместе с такими будущими мастерами, как Марлен Хуциев. После он находился в верхах советской «творческой элиты».

И нельзя сказать, что всё это — незаслуженно. Фильмы его с полным правом можно назвать «картинами» — такие прославленные режиссёры, как Федерико Феллини? считаются его последователями. Но главное — фильмы Параджанова схватывали нечто, близкое Западу и «новой волне» советских интеллектуалов. Что-то, выходящее далеко за пределы «советского» — и в кинематографе, и в философии, и в культуре. Именно об этом я и хотел бы сейчас поговорить.

 

Утерянный путь СССР в послевоенную

эпоху во всём отличался от страны времён революционных. Носители первоначального коммунистического огня, собиравшего и укреплявшего державу, остались где-то на полях Великой Отечественной — или в числе жертв внутренней борьбы 30-х годов. Молодые интеллектуалы начали поиск более «интересных» и живых проектов. Те же немногие, кто попытался что-то сделать на поле «советскости» — были подавлены как посягнувшие на стабильность СССР, остававшегося всё же идеологическим государством.

Сама эта атмосфера вызвала к жизни проекты не революционные и прогрессистские, а совсем иного толка. В этот момент ряд режиссёров, отечественных и иностранных, начинает проявлять особый интерес к предыдущим эпохам — не «царизму» или «буржуазному февралю», а к чему-то более древнему и фундаментальному.

В их число входит и Параджанов. Его интерес к «фольклору» совсем не исчерпывается поиском красивых декораций или «воспоминаниями о первой жене», как это обычно пишут. Не является здесь абсолютным и «влияние восточных корней» — помимо молдаван и грузин Параджанов рисовал, например, карпатских гуцулов — народ, сохранивший многие элементы архаики. Можно сказать, что он пытался пробиться к древнему, первоначальному человеку и законам, по которым он жил — до культуры, христианства, пафоса коммунизма. Как выглядит жизнь «простая», не покрытая толстым слоем «культурных» румян? Что же представляет собой человек сам по себе, без идеологических прикрас? Какие фундаментальные, природные правила бытия «заставил» нас «забыть» коммунизм?

Не случайны поэтому не только «этнографические» декорации, но и переигрывание «старых сюжетов на новый лад»: Ромео и Джульетта, легенда о Сурамской крепости… Не стоит обманываться — это не те истории, что нам знакомы. Ромео не умирает вместе с возлюбленной, а влачит жалкое существование без неё. Юноша, замуровавший себя в стенах крепости — не патриот, а жертва «повторения греха». Над всеми этими историями, адресующими к человеку и гуманизму, нависает атмосфера неисправимости и безысходности. Что же изменилось?

 

Царство безлюбости

Каким бы странным ни показалось данное утверждение, но в фильмах Параджанова нет любви. Не только «половой», между мужчиной и женщиной: отсутствует любовь дружеская, братская, соседская… Любовь Бога к своему творению. А это — уже большой вызов миру. Что бы ни говорили циники и сторонники крайнего индивидуализма, «человек один не может ни черта».

Фильм «Тени забытых предков» начинается с того, что отец приводит главного героя (Ивана Палийчука) в христианскую церковь и сетует на то, что справедливость существует только в храме, но не в жизни. Однако и здесь он наталкивается на богача-мироеда. Начинается ссора, отца убивают, и семья главного героя впадает в нищету. Иван влюбляется в Маричку, но и та погибает — не в противостоянии родне, не из-за ошибки в хитром плане бунта, как это было с Джульеттой. В «Легенде о Сурамской крепости» сюжет, кажется, совсем другой — но все основные идеи здесь те же. Грузинский юноша Дурмишхан освобождается из плена и обещает выкупить свою возлюбленную Вардо. Однако этому не дано случиться: их господин меняет решение и грабит главного героя, из-за чего тот вынужден скитаться в поисках крова и пропитания. Хотя его возлюбленная жива, Дурмишхану уже не суждено с ней увидеться. Спасает от гибели главного героя Осман-агар, которому повезло ещё меньше: господин в пьяном припадке убил его мать, и Осману пришлось силой завоёвывать свободу. Он покинул Родину, сменил веру с христианской на мусульманскую. Осман потом найдёт «истинный» ответ — конечно, не христианский (хотя священник и отнимет у него всё богатство). А вот Дурмишхан разуверится в божественной любви — и в конце фильма он уже будет молиться Аллаху.

И Ивана, и Дурмишхана съедает быт: некоторое время помучившись от разрушения надежд, они женятся на подчёркнуто мещански настроенных женщинах, у которых отсутствует фантазия и тонкие чувства. Но к обоим героям не приходит успокоение. Иван всё же грезит Маричкой, Дурмишхан же не чувствует себя в безопасности, пока не стоят стены Сурамской крепости (а построить их всё не получается).

В поисках ответа герои так или иначе обращаются уже к древним языческим культам — будь то колдун у Ивана или гадалка у Дурмишхана. Носители древнего, «природного» знания оказываются более действенными в реальном мире. Однако и там, и там проблема разрешается смертью — либо главного героя (Иван просто бежит от злого мира). Либо его сына — Зураба: Вардо, ставшая гадалкой, требует от него принесения себя в жертву. Заметьте: не как героический поступок, а как «повторение греха». То есть Зураб должен не восстать против мира, а стать очередной жертвой его законов.

Что же это за законы такие? На этот вопрос ясно отвечает Осман-агар, к тому моменту поменявший несколько религий, но разочаровавшийся в них во всех. В конце фильма, перед жертвой Зураба, ему является мистическое откровение. Старика Османа в составе ночной процессии ведут в глубокое подземелье, там закапывают в землю. Но наступает утро, и он возрождается: качается колыбель, играет музыка, всё возвещает обновление и новое рождение. Это — не мотив воскресения Христа. Это реально существовавший в примитивных культурах культ матери-Земли, когда вся жизнь подчиняется закону умирания и рождения: меняется ночь и день, осень и весна, жизнь и смерть.

 

Мнимая «истина»

В обоих фильмах описывается одна и та же схема. Сначала главные герои верят в Христа, они оптимистичны и уверены в своих силах изменить мир к лучшему. Христианство здесь — не только конкретная религия, но и гуманистическая культура вообще. С не меньшим правом сюда можно подставить «коммунизм». И даже ислам, в котором ищут спасения герои «Сурама», мало чего им даёт. Далее, встречаясь с трудностями реальной жизни, они понимают, что их «христианский» взгляд не работает — и начинают искать помощи у служителей языческих культов, колдунов и гадалок. Герои к этому времени становятся пессимистами, они больше не борются за лучшую долю, не идут наперекор судьбе. Понятно, что при такой вселенской предопределённости, убеждённости в отсутствии будущего, подчинённости человека бессмысленному и хаотичному року, — нет и не может быть коммунизма. Однако нет здесь ни христианства, ни других мировых религий. Это — не власть Бога, у которого есть замысел. Это — власть природной стихии, зооциум. Человек не должен восходить, совершенствоваться — он должен расслабиться и получать удовольствие от творящегося бардака. Нельзя, впрочем, сказать, что этого пути для человечества не существует. Он возможен, в XXI веке — пожалуй, пугающе возможен. Однако, говоря, что злодейство и гений — две вещи несовместные, Пушкин был прав. Утверждать, что только такой путь — единственно верный, можно, только если сознательно (или бессознательно?) закрыть глаза на всё самое лучшее, что есть в людях и обществе. Если слишком многое, включая жертву Христа, признать недоразумением. Если считать всякую революцию грехом, «ведущим к скотству». Если отказать человеку в будущем и силой загнать его обратно в средневековье (что относительно успешно делают сейчас исламисты и фашисты).

Талант уровня Параджанова не может всего этого не понимать. Должны были это видеть и Гёте, и другие гении. Однако кроме сухого рассудка у любого человека есть ещё сердце. А потому даже гений может упорствовать в своём отчаянии и пессимизме, предрекая человечеству смерть и забвение. То, что людской гений смог так мастерски сделать столь глубокие фильмы, как «Сурам» и «Тени», само по себе противоречит бессилию и безнадёжности рода человеческого. Народ, порождающий мастеров уровня Параджанова — уже не песчинка в природном хаосе, а народ-творец.

(С сокращениями)

 

 

Кадры из жизни Параджанова

В студенческие годы Параджанов женился на девушке-татарке (но родом из Молдавии) по имени Нигяр. Она вышла замуж без ведома родственников, а когда те узнали о свадьбе, потребовали от Параджанова крупный калым — по всем традициям. Студент обратился за помощью к отцу — умолял одолжить нужную сумму, но тот отказал. А все из-за того, что сын не захотел продолжить семейное дело и предпочёл кинематограф антиквариату. Тогда семья приказала Нигяр бросить мужа и вернуться на родину. Девушка отказалась. И родные просто сбросили её, опозорившую семью, под электричку — так погибла первая жена Параджанова.

 

***

В тюремные годы артист не переставал что-то изобретать. Как-то к 8 марта он отправил Лиле Брик (ей тогда было под 80) букет, который смастерил из колючей проволоки и своих носков. Брик поставила «букет» в вазу, которую ей подарил Маяковский — правда, «аромат» у такого сюрприза был совсем не цветочный. Кстати, вызволить его из заключения помогла именно Лиля Брик — пригодились её связи во Франции.

Иногда на тюремном дворе выдумщик находил и настоящие цветы, выброшенные кем-то. Из них он делал гербарии и отправлял своим друзьям. А из крышек от молочных бутылок артист «чеканил» «талеры Параджанова». Для этого он придумал свой способ гравировки фольги гвоздём и наносил на них изображения Пушкина, Гоголя и Петра I. Говорят, пару таких поделок даже отправляли на психиатрическую экспертизу, но ответ в тюрьму пришёл короткий: «Талантливый, очень». Спустя годы один «талер» попался Федерико Феллини — гениальный итальянец оценил изобретательность Параджанова и отлил из медальона серебряную медаль. Ею награждают победителей фестиваля в Римини.

 

***

Сергей Параджанов был в дружеских отношениях с Владимиром Высоцким. Как-то певец приехал навестить приятеля, и тот увидел на шее Высоцкого «николаевский» рубль на толстой серебряной цепи. Увидев такое незатейливое украшение, Параджанов развёл руками и направился к своему буфету. Оттуда он достал красивую звезду ручной работы, отделанную малахитом и бриллиантами. «Уж и не помню, откуда это у меня, но я думаю, что звезда заняла свое достойное место», — сказал Параджанов и повесил драгоценность на шею Высоцкому вместо старого рубля. Оказалось, эта звезда — одна из высших наград Османской империи.

 

На снимках: афиша и кадр из фильма “Цвет граната”; великий дядя и его племянник; Параджанов в Авлабаре.