Лихо за тридевять земель

Архив 200920/06/2009

60 лет назад в эти дни тысячи армянских семей были затолканы в зловонные товарные вагоны и отправлены на окраины громадной страны. Без лишних слов и объяснений — как враги народа.

Одним из тех, кто томился в этих вагонах вместе со своими близкими, был Размик ЕРЕМЯН. 12-летний мальчик из села Малишка сполна хлебнул лиха. В 1956 году они были реабилитированы и вернулись в Армению. Химик кандидат наук Размик Еремян долгие годы трудился в объединении “Наирит”, где и продолжает работать. Недавно была выпущена его книга воспоминаний “У порога в ад” о тех самых годах, проведенных в Алтайском крае, о голодном детстве, о трагической судьбе родных, соседей, друзей. Правдивые, честные, в известной степени хрестоматийные… Предлагаем отрывки из его воспоминаний.

…Как рассказывала мать, все было как 12 лет назад, когда брали отца. Так же часовой на пороге, так же плотная стена солдат, перекрывающая тропу, связывающую наш двор с селом. Только на этот раз не распарывали мешки с зерном — их и не было, не потрошили постели, ища чего-то. Да, на этот раз погрома не было. Просто окружили дом и сказали: “Даем полчаса на сборы. Возьмите самое необходимое для проживания в другом месте, которое мы вам укажем. Более того, подвезем вас туда”.
Мотивировка была следующей: здесь вы лишние, поскольку вы дашнакское отродье и мешаете нам спокойно жить; правда, мы 12 лет назад взяли его и уничтожили, но не успокоимся, пока это дашнакское гнездо не уничтожим, не растопчем, не сотрем с лица земли.
Да, сейчас все было спокойно, совсем не так, как в свирепом 1937 году, когда продолжали усердствовать, переворачивая в нашем доме все вверх дном на глазах у недоумевающих родителей. Отца держали за руки. Опомнившись, он догадался, что ищут “товарищи”.
“Не оружие ли ищете?” — спросил он. Действительно, опомнились бравые чекисты. Ведь он лучше знает, где находится вещица. “Да, мы ищем именно это. Давай, скорее тащи сюда”. Отец принес и вручил им свой маузер. Взяли также саблю и обмундирование. Боевого коня взяли раньше.
Отца выволокли из дома и, не останавливаясь, потащили дальше. Мать с криком бросилась было вслед, но ее на пороге грубо остановили, приказали дальше не двигаться, не поднимать шума.
Отцу было тогда 39 лет, матери — 34, мне — 4 месяца. Но это было тогда, в 1937 году. А сейчас 1949 год, мне скоро будет 12 лет, и я уже сам “враг народа”.

…Нас выселяли… Я только что проснулся. В нашем доме была суматоха. Сестры сновали по дому, собирали вещи, сквозь слезы и всхлипывания советовались друг с другом, что брать, а что нет. Если считали, что вещь не нужна, ее выбрасывали на уже образовавшуюся кучу “ненужных” вещей. Все это делалось второпях, ибо на сборы был дан неполный час.
Дом был окружен плотным кольцом солдат с автоматами. В нескольких шагах от дома солдаты стояли плотнее. За солдатами скопилась молчаливая людская толпа, которая продолжала расти. Казалось, на всех давила какая-то неведомая тяжесть. Женщины молча плакали. Не могли скрыть горя два близких соседа, с которыми мы жили почти одной семьей. Они громко плакали. Одна из соседок попыталась прорвать цепь солдат и подойти к нам, но ее не пустили.
Машина “студебеккер” ожидала нас во дворе колхозной конторы. После погрузки нас повезли на желстанцию Норашен, запихали в товарный вагон. На следующий день состав тронулся в дальний путь. Послышались тихие вздохи облегчения и шепот: “Наконец-то!” Люди и этому были рады. Уж лучше движение, чем бесконечное ожидание. Движение приближает к цели, какова бы она ни была. Улеглось даже всеобщее, хотя никем громогласно не выраженное недовольство обитателей вагона, вызванное тем, что, прежде чем трогаться, были закрыты все люки. Дядя Арам успокаивал, что завтра утром откроют люки, и скорее все четыре. Ему не верили, и все были удивлены, когда на следующий день все люки действительно были открыты.
— Проезжали вдоль советско-турецкой границы, — объяснил дядя Арам.
Дядя Арам — двоюродный брат моего отца. В годы правления дашнаков служил кавалеристом под его командованием. В 1937 году их обоих арестовали. Отца моего, как потом стало известно, расстреляли сразу, а дядя Арам отделался легким испугом — десятью годами мук в сталинских лагерях. Потом вернулся в семью, думал — доживет спокойно свой век, но другие решили иначе, и теперь его ссылали вместе с многочисленной семьей.
…Поезд остановился. Заскрипели засовы, и двери вагона открылись. У нашего вагона стояли два конвоира. Сержант объявил, что всем разрешается спуститься для справления нужды.
— Где же? — загудели голоса.
— Здесь же, около своего вагона, и не дальше пяти шагов, — спокойно ответил сержант.
В ответ на негодующий гул сержант спокойно сказал:
— Советую не тратить время. Вам отведено несколько минут, постарайтесь уложиться.
Разумный совет возымел действие. Решили вначале быстренько спустить женщин и детей, а затем спустятся мужчины. Но какое там сперва женщин, затем мужчины! Вдоль всего состава с обеих сторон и под вагонами люди уже справляли нужду, не считаясь с полом или с возрастом, а рядом стояли конвоиры и следили, как бы кто не удрал.
Перед тем как закрыть двери, сержант объявил, что он с напарником закреплены за нашим вагоном и будут сопровождать нас на всем пути следования. По всем возникшим вопросам мы можем обращаться к нему. Состав два-три раза в день будет останавливаться для получения питания и справления нужды. Ответственность за получением и доставкой питания несет сержант, но себе в помощники он просил избрать кого-либо из “пассажиров”. Еще он просил приготовить два ведра для получения кипятка и похлебки, а также мешок для хлеба. Оказывается, ежесуточно на душу будут выдавать по полкилограмма хлеба и сухой паек. Известие, что нас будут кормить, обрадовало всех, ведь большинство из выселяемых не имели ни куска хлеба.
Быстро избрали Никола в помощники сержанту. Ежедневно они доставляли в вагон полагающуюся нам еду. Обычно это была каша из просяной и других круп. Раза три-четыре давали жидкую похлебку. Несколько раз давали по два яйца и кусочек сыра. Кашу мы съедали сразу, а хлеб мать придерживала, чтобы растянуть на весь день.

…К месту назначения мы приехали через 18 дней, 2 июля — в день моего двенадцатилетия. Ссыльных с мешками и узлами выгрузили и разместили у вагонов вдоль железнодорожной линии, устланной гравием.
Вокруг стоял негромкий несмолкаемый гул голосов. Тревожное чувство ожидания владело всеми. Главной заботой было не растерять друг друга и особенно детей, которых после длительного заточения в товаром вагоне трудно было удержать. Слышались голоса взрослых, призывающих детей не отходить и держаться у своего “очага”. Мы расположились вокруг наших вещей в ожидании дальнейших событий. Я посмотрел на мать, и мне стало не по себе. Она вся дрожала не в силах скрыть нервное напряжение.
Мать подозвала брата и меня и, показывая на толпившихся людей, сказала: “Сбегайте туда. Там, говорят, раздают какой-то порошок, убивающий вшей. Возьмите немножко и быстро обратно”.
Мы побежали. Толпа образовала круг, и все старались пробиться к центру. Несколько мешков порошка, похожего на золу, были расставлены по кругу. Люди брали порошок и сыпали себе на одежду, втирали в волосы. Иные набирали в карманы. Мы с братом набрали полные горсти и побежали обратно. Мать обрадовалась, что мы вернулись так скоро. Она протянула руки, и мы высыпали в ее ладони порошок.
— Оставьте себе понемножку, — сказала мать и стала раздавать порошок домочадцам.
Мы сыпали порошок друг на друга, да так старательно, чтобы не пропустить ни одну складку на нашей штопаной-перештопаной одежде.
— Не забудьте втереть в волосы на голове, — наставляла мать. Потом я узнал, что это был ДДТ, ядохимикат.
…Эту ночь и следующий день мы провели под открытым небом у наших вещей. К закату следующего дня погрузились на подводы, запряженные лошадьми, и тронулись к месту нашего постоянного поселения. Этим местом оказалось село Владимировка Славгородского района Алтайского края.
Приезжих разместили в сенях колхозной конторы. Ближе к вечеру наша семья следом за подводой, нагруженной нашими вещами, в сопровождении представителя власти колхоза шла ко двору бабки Тихоновой. Она встретила нас на пороге. Мы затащили вещи в просторные сени. Представитель объяснил, что пока мы будем жить здесь, и ушел.
Итак, мы имели крышу над головой и в прямом смысле свой угол. Чтобы как-то оградиться и не быть у всех на виду, соорудили третью “стену” из одеял и тряпок, подвесив их прямо за торчащие из потолка прутья.
…На следующий день всех армян созвали в колхозную контору на встречу с приехавшим из райцентра представителем НКВД, который ознакомил армян с будущим режимом жизни на новом месте.
1. Ежемесячно он будет приезжать в село, и все взрослое население должно засвидетельствовать свою явку подписью.
2. Передвигаться мы можем только по административной территории колхоза. В исключительных случаях (болезнь) мы можем добраться до райцентра (30-35 км от нашего села) при наличии справки сельсовета, который расположен в поселке Семеновка в 7 км от нас.
3. Все попытки к бегству будут строго караться, причем пострадают все члены семьи.
После отъезда представителя НКВД председатель колхоза объявил, что ссыльным дается три дня на благоустройство, после чего все достигшие 13 лет должны выйти на работу. Однако на следующий день несколько наших мужчин пошли к председателю и от имени всех объявили, что армяне желают приступить к работе не теряя времени, поскольку понимают, что приехали не на отдых. Председателю это очень понравилось.
— В таком случае используем эти дни с пользой, — сказал он. Затем вызвал завфермой и распорядился, чтобы тот объяснил армянам, как из навоза готовить топливо на зиму — кизяк.
…Местные жители позже рассказывали, что армяне уже в тот день завоевали их симпатии. Они были удивлены, что армяне работают старательно, со знанием дела, хорошо владеют лопатой, вилами и даже мальчишки умело управляют лошадьми.
…Село Владимировка, где волею судьбы отныне нам предстояло жить, состояло из двух параллельных улиц, довольно отдаленных друг от друга. На главной улице находились колхозная контора, начальная школа, маленький сельмаг, колхозные амбары, кузня.
В селе жили представители разных национальностей: русские, украинцы, кержаки, кацапы, поволжские немцы, две или три семьи из Прибалтики, сосланные сюда в разное время. Нам повезло, что большинство населения села было русскоязычным. Всего в селе было восемьдесят три семьи вместе с тринадцатью немецкими и десятью армянскими. Армянские семьи — это те, что были в нашем вагоне, а также семья Акопа и четыре семьи из Мартунинского района.
Для нас, привыкших видеть в основном горный ландшафт, удивительное зрелище представляла Кулундинская степь, вернее, ее лесостепная полоса, когда уже не лес, но и не сплошная степь.

…Богатейший край, где до горизонта простирались бескрайные поля всех известных злаковых, овощных и бахчевых культур, голодал. Недолгое, но жаркое лето, а также плодороднейшая почва способствовали тому, что все культуры созревали к сроку и с высокой урожайностью. В удачные годы собирали до 30-35 центнеров пшеницы с гектара. Наш маленький колхоз имел огромную ферму крупного и мелкого рогатого скота, табуны лошадей. Однако народ голодал. Поддерживала ежедневная норма жмыха. Армянам также стали выдавать жмых.
Как-то с матерью пошли на прополку нашего картофельного участка. Физическая работа, летняя жара, а также нестерпимый голод изнурили так, что к середине дня мы едва держались на ногах.
— Давай отдохнем, — предложила мать.
Она развязала узелок и вынула две пластиночки жмыха с детскую ладонь. К моему удивлению, она не дала мне ни одного кусочка, а лукаво улыбнувшись, встала и позвала меня помочь ей. Мы раскопали три кустика картофеля и набрали клубней. Я впервые видел картофельное поле.
— Жаль, что нет масла, не то славный ужин был бы у нас сегодня, — сказала мать.
Потом она достала соль, почистила пару клубней, протерев их платком, посолила и протянула мне.
— Ешь, сынок, это получше жмыха и подкрепит нас. — На всю жизнь запомнился мне терпкий вкус молодой, хрустящей, сырой картофелины.
…Однако жизнь продолжалась, и время брало свое, Весной всем армянам выделили земельные участки под строительство дома и огород. Площадь участка составляла восемь соток, и не дай бог кому-нибудь из селян копнуть своей лопатой на десять сантиметров за черту своего участка. А за чертой простиралась бескрайняя целинная степь.
Мы тоже приступили к постройке дома. Местные жители строили дома из самана, который изготавливали из глины, обильно начиненной соломой, или вырезали из верхнего слоя почвы. Целинная почва на значительную глубину густо переплетена корнями трав и уплотнена так, что вырезанные из нее пласты не ломаются и служат хорошим материалом для кладки стен. Строили всей семьей в свободное от работы в колхозе время.
Дня два-три мы заготавливали пласты, потом на арбе подвозили их к месту стройки. Кладкой стен занималась мать. Я подавал пласты, глину, воду. Одновременно заготавливали материал для перекрытия — бревна, жерди, ветки березы. Ветки стелили поперек бревен и таким образом крыли потолок. Затем и стены, и потолок снаружи и изнутри обмазывали толстым слоем смеси глины и соломы. За лето мы успели построить дом в одну комнату с коридором и хлев. В комнате поставили русскую печь, а в коридоре вырыли погреб по всем правилам местных требований.
Первые годы отличались тем, что происходил интенсивный обмен культур и традиций между армянами и местным населением. Едва окончив постройку дома, армяне ставили тониры. Местных интересовало все: как выбирают глину, как из нее ставят тонир, как его затапливают, как в нем пекут лаваш. Сначала на все это смотрели осторожно, с каким-то брезгливым недоверием, а на следующий год почти половина села обставилась собственными тонирами.
…К концу второго года положение армян намного улучшилось. У всех был свой кров и какое-то хозяйство. На наше счастье, первые годы после нашего приезда выдались дождливыми, урожайными. По рассказам местных, предыдущие два года были засушливыми. Интересно, что они в шутку это как-то связывали с приездом армян и после каждого дождя благословляли их.
Армяне быстро встали на ноги. Уже через год-два они жили лучше многих местных. И это, на мой взгляд, имеет свое объяснение. Оказавшись на грани жизни и смерти, они сознавали, что только работая можно выжить. На работу только надеялись и отдавались ей без остатка. Никто не ленился, не уклонялся от работы, наоборот, очень часто мы сами проявляли инициативу.
…Года через два-три, когда мы, ссыльные, зажили настолько хорошо, что позволили себе купить патефон, немедля написали родным и попросили прислать несколько пластинок с армянскими песнями. И хотя потом эти пластинки крутили годами, все равно при каждом прослушивании нами овладевала тихая тоска, часто со слезами на глазах. Именно мучительная тоска по родине, великая тяга к родным местам потянула всех армян обратно к своим очагам, когда им было объявлено, что они свободны в выборе места жительства.