Кто убил Чаренца?

Архив 200917/12/2009

Предлагаем нашим читателям несколько страниц из обширных мемуаров известного журналиста Владимира ШАХНАЗАРЯНА о Чаренце, о гибели поэта, с которым близко общались и дружили его родители.   В небольшом очерке, любезно предоставленном автором “НВ”, мастерски передана гнетущая атмосфера времени великого террора, унесшего столько драгоценных жизней и исковеркавшего историю. Ведь совершенно иначе бы сложилась судьба армянской литературы, всей культуры, если бы уцелел Егише Чаренц…
Чаренц дружил с моим отцом. Казалось, что общего у поэта с прокурором республики? Отец был образованным человеком, юристом по профессии, окончил Московский университет. У нас была прекрасная библиотека. После ареста отца и изгнания матери из директорства Института по пчеловодству она осталась без работы и без средств к существованию, и мы целый год жили распродажей книг. Я рано научился читать, и когда она уносила на толкучку академическое издание “Дон Кихота”, я горько заплакал…
Отец высоко ценил Чаренца и считал, что гениального поэта следует всячески оберегать. Ценил и его исключительный редакторский дар. Свою книгу о Римском праве отец предложил Госиздату издать только в редактуре Чаренца. Том самом Римском праве, о котором Ленин в своем историческом послании наркому юстиции Курскому писал: “Никакого Римского права!” На Римское право был наложен запрет. Правового государства мы не добились до сих пор. А книга отца бесследно исчезла среди двадцати им написанных книг в бездонных подвалах НКВД, который и осуществлял прокурорские санкции.
Известно, что при удалении поэту почки в Москве широко применяли опиум. Чаренц привык к наркотикам.
Мая мать вспоминала, как иногда поздно ночью поэт отчаянно стучался в дверь замечательной женщины врача Бохян (я запомнил ее имя), требуя морфий. Она, разбуженная, звонила отцу. Отец, быстро одеваясь, спускался этажом ниже и всячески успокаивал Чаренца. Он просил доктора вспрыснуть что-нибудь успокаивающее, вызывал машину и отправлял в гостиницу “Интурист”, где поэт проживал до получения квартиры на улице Сундукяна, потом переименованной в проспект Сталина.
В гостиницу к Чаренцу обычно заходил на чашку чая председатель Комитета по связям с зарубежными армянами Гокор Вартанян, отец будущего кинооператора, заслуженного деятеля искусств Жирайра Вартаняна. Тот самый Гокор, который оформлял заграничную поездку Ваграма Папазяна, снабдив его новым костюмом и макинтошем. С ним была его супруга Ольга Богдановна Ионесян, близкая подруга моей мамы. Спасшись после ГУЛАГа, она мне рассказывала:
— На стене висело большое ню. Чаренц с усмешкой говорил: “Эта дама вдохновляет меня на написание стихов”.
Надвигался Великий Террор. Чаренц бы сказал “как самум”. 28-летний, никому не известный американец Уильям Сароян выпустил книгу рассказов “Мальчик на трапеции” и сразу проснулся знаменитым. Получив первый солидный гонорар, он решил поехать на родину предков — в Армению.
Их пути перекрестились здесь, в Москве, в гостинице “Националь”. Пути Чаренца и Сарояна.
О чем они беседовали — Чаренц и Сароян? Писатель оставил нам свои воспоминания. Он уговаривал Чаренца покинуть страну. Уехать в Америку. Чаренц отказался.
Как же Чаренц с его гениальной интуицией, неужели он не понимал, что находится в западне? Конечно же, понимал.
Нет, он не писал поэмы под названи
ем “Неистовые толпы”. Ретушь навел переводчик. Толпы у него “обезумевшие” — “хелагарвац”. Последние дошедшие до нас стихи и те, которые были написаны на стене тюремной камеры, — стихи прозрения, боли и ярости, как и то стихотворение, написанное еще в 20 году, — “Видение смерти”. Чаренц, как и Мандельштам, надеялся, что эту чашу пронесут мимо него.

В 37-м на пленум ЦК в Ереван прибыла знаменитая тройка: Микоян, Маленков, Берия. Последний не произнес ни одного слова. Он еще оставался главой Грузии и больше опасался самого себя. Маленков составлял списки тех, кто должен был исчезнуть. Микоян потом неоднократно будет спасать этого обер-палача Берию, зная, что он погубил Ханджяна. Ведь этот паренек Лаврик, студент Бакинского архитектурного института, был его заместителем в бытность комиссаром внутренних дел среди бакинских 26-ти комиссаров и давал Берии задание поддерживать разведсвязь с Мусафатом. Микоян был единственный, кто защищал Берию от Хрущева, говоря, что Берия — хороший коммунист. На сей раз не помогло…
На пленуме Микоян сказал: “По улице Абовяна еще разгуливают дашнаки”. По улице Абовяна любил гулять Чаренц. Чаренца арестовали. Он умер в тюремной камере.
— Как? — спросил я его дочь Арпик.
— Говорят, там состояла в охране крупная, мужеподобная ключница. Чаренц был маленький, худенький… Она его задушила подушкой, усевшись на нее задом.
Заслуженная художница Регина, подруга Чаренца, была последней, кто видел живого поэта. Она носила ему передачи. Он был крайне истощен.
— А дальше — автофургон с надписью “Хлеб” и дорога на Тохмахгел, яма и негашеная известь.
Погибли Чаренц, Гокор Вартанян, мой отец и миллионы невинных, но КГБ до сих пор держит в секрете место их казни и захоронения. Это был тот же незабываемый 37-й.
Крестный путь Ольги Богдановны, тети Оли, продолжался. Она мне рассказывала:
— Чаренц кричал всю ночь. Мы в женском отделении слышали его голос. Он ругался последними словами, поминал по матушке и Сталина, и всех остальных пошляков Политбюро. Ты бы слышал, как умел ругаться Чаренц! Они видели, как четверо уголовников пронесли по двору тело поэта, завернутое в тюремное одеяло, из под которого свисала его рука.
А потом для тети Оли наступила Колыма. Тут она в качестве кастелянши выдавала белье будущему маршалу Константину Рокоссовскому, тому, который впоследствии заметил о генералиссимусе: “Этот бывший поп учил, как надо воевать”. Но об этом как-нибудь в следующий раз…
Но кто дал санкцию на арест поэта? Подвалы здания, расположенного на улице певца свободы Налбандяна в Ереване, здания, напоминающего то ли линкор, то ли бронепоезд, сооруженного по проекту друга Чаренца архитектора Каро Алабяна, чьим именем названа улица около метро “Сокол”, и эти подвалы КГБ молчат на сей счет до сих пор.
Но вот пути-дороги нас привели в Санкт-Петербург. А точнее — в прежний Ленинград.
В одном из номеров журнала “Звезда”, посвященном юбилею Закавказской Республики, в 1935 году предполагалось опубликовать стихотворение Чаренца. Вот оно в переводе М.Павловой:
Грохочут, грохочут, грохочут копыта,
Незримая конница тьмою укрыта,
Бьют землю подковы, Земле не заснуть,
Бескрайняя ночь, Нескончаемый путь…
Грохочут, грохочут, грохочут копыта,
Бьют землю подковы, Земля вся изрыта,
И вот уже бьют мне подковы в висок
О мир непонятный, как смерти порог.
Стихотворение сразу же попало в “Сводки задержаний и конфискаций ленинградской цензуры (Ленгорлита) с 20 по 30 ноября 1935 года” и было изъято. Арест стихотворения начальник Ленгорлита Кочергин документирует следующим образом: “Секретно, в Главлит, в Обком ВКП(б). Мотивы: в небольшом стихотворении, символизирующем бессонницу, автор выражает настроение безысходного пессимизма. Ему представляется стук копыт по мостовой, “угрожающий и жуткий”. Кругом мрак, смерть — так заканчивает он стихотворение. Такое стихотворение особенно неуместно в номере, посвященном юбилею существования закавказских республик” (ЦГА ЦПД. Ф. 24 ОП.213 (секретно). д.1016, л.10).
На том дело не кончилось. Теперь организованную слежку за творчеством Чаренца стал проводить высочайший орган цензуры — Главлит.
1 марта 1937 года Главлит под грифом “секретно” доносит главному идеологу ЦК ВКП(б) Жданову: “В книге армянского поэта Егише Чаренца “Книга пути” на армянском языке, вышедшей в свет в 1933 г. в Ереване, помещено стихотворение под заглавием “Завет”. В этом стихотворении на стр. 269-270 стоящие после начальных букв вторые малые буквы составляют, если прочитать сверху вниз (от начала до конца стихотворения), следующий националистический лозунг: “О, армянский народ, твое единственное спасение в твоей коллективной (объединенной) силе”. Послана телеграмма Главлиту Армении об изъятии книги” (ЦГА ЦПД Ф.24, ОП. 213 (секретная), д.2295, л. 149).
Жданов пришел в ярость. Распыляя вонючую “ждановскую жидкость” не только на творчество поэтов и писателей, секретарь ЦК и Ленинградского горкома фактически распоряжался и судьбами, и самой жизнью. По его личному распоряжению были уничтожены многие ленинградские писатели, в том числе Пильняк, Олейников, арестованы Заболоцкий и Ольга Берггольц, начались гонения на Зощенко и Анну Ахматову. Именно по личному указанию Жданова был арестован Чаренц. Да, Жданов был непосредственным виновником гибели поэта. Но Чаренца убил не только он. Это была крепкая цепь — от Политбюро с его обер-палачом до ЦК, КГБ, Главлита, цензоров, до тюремщиков, цепь, что тянулась “От Москвы до самых до окраин” и называлась системой. Она-то намертво сковала и задушила великого поэта.
Владимир ШАХНАЗАРЯН