Коржик для “Серожика”

Архив 201120/01/2011

Стоит гордиться тем, что ты родился не в  субботу, а в пятницу…
Уже несколько лет в нескольких ереванских театрах проходит моноспектакль с участием Сергея Даниеляна (он же Еж) “Серожик”. Пьеса составлена из личных воспоминаний актера об эпизодах своего детства. По словам режиссера спектакля Сержа Мелик-Овсепяна, актер делится со зрителем своей памятью, что помогает ему по-новому взглянуть на свою жизнь, лечит его самого. Выбор одного актера для исполнения нескольких ролей не случаен. “Я не хотел восстанавливать воспоминания, я хотел, чтобы на сцене актер сам, один переживал их, как если бы он вошел в комнату, где все портреты в рамках вдруг ожили и заговорили”.
Зная Сергея Даниеляна как комедийного актера, на спектакль приходишь в предвкушении колоритной игры, пряного юмора и неуемной энергии. И ожидания оправдываются в полной мере. За доли мгновения он умудряется перевоплощаться из разномастных бабушек главного героя в полярно непересекаемых тетку и мать, отца и деда и каждый образ с восхитительной точностью приправляет местечковыми, возрастными и гендерными нюансами поведения.
Достоверные источники утверждают, что спектакль ставит перед зрителем самые актуальные вопросы, над которыми необходимо неотложно задуматься и попытаться оградить будущие поколения от тлетворного влияния загнивающего традиционализма, ложного “семьянизма” и всяких других “вреднизмов”. Однако после просмотра спектакля с этим можно энергично поспорить — видя перед собой одного из самых незакомплексованных и свободомыслящих актеров нашего времени, выросших, казалось бы, в сплошной болезнетворной среде.
О чем же, собственно, спектакль?
Серожик — это мальчик, который родился, потому что умер его старший брат, тоже Серожик.
Живой Серожик растет и вбирает в себя, как запах, все, что вокруг от всего и в первую очередь от самих окружающих его людей исходит жестами, манерами, словами, привычками. Он играет в спектакле невидимую, неисполняемую, зритель его не видит, но он всегда присутствует, и каждый герой так или иначе обращается к нему, рассказывая ему истории, одергивая между делом, успокаивая его плач. Живой, маленький, бьющий ключом жизни ребенок является как бы единственным разумным звеном, смыкающим цепь давно выцветших, неохотно сцепленных отношений остальных героев. “Ухай” — нюхает его бабушка, как благоуханный табак перед очередным закатом в свои воспоминания.
Бабка уже давно осточертела своим детям и снохе и даже смерть ее не хочет забирать. Она с трудом семенит по дому, облизывает сухим языком сухие губы и просит внука купить ей пломбир (“Во рту как дерьмо собачье, только смотри, не покупай эскимоса, а то он похож на негров, антер…”). И доживала бы век свой полурастением до полного высыхания, если б не давно провисший под грузом гротескных воспоминаний мешок детства, сшитый из лоскутов событий геноцида. Груз давно уже превратился в прах, но мешок остался, и на нем не стираются пятна-зрелища, и она все пичкает ими распахнутую шкатулку Серожикиного воображения.
— Бежали мы, и вдруг увидели леш (труп), красивый весь такой, турки ему антер отрезали и в рот сунули… Да что я такого сказала, почему ты плачешь? …А одной девушке они отрезали соски и поставили их вместо глаз. Интересно, куда они засунули глаза?..
В пьесе на самом деле есть еще один вездесущий и невидимый герой — понятие мистического антера, по сути означающего женские и мужские гениталии. Антер всегда запретный, всегда интересный и будоражащий, и чем немощнее он функционирует в организме, тем крепче его Божество цепляется за сознание, кхм,.. жертвы. Особенно не дает он покоя преклонной бабке Вардуш.
“Эээ, опять из антера вода льется”, — жалуется она. “…Он так похудел, что нос у него стал острый, как антер у турка”, — вспоминает.
В доме живет незамужняя тетя Серожика. Она классически прихрамывает и жить не может без тряпки, которой все вытирает и вытирает пыль и яростно из нее вытряхивает. Тетка ненавидит сноху — мать Серожика — ереванскую снобинью Нелли, “эту тощую интеллигентку”. Себя, округлую, считает роскошной красавицей и томно вспоминает, что ах, стоило ей некогда выйти на улицы Леннагана и на улицах Леннагана все леннаганские таксисты застывали. И опять вытряхивает и вытряхивает из тряпки все свое презрение, всю свою превосходность, разумность и недооцененность.
Мать Сережика Нелли, русскоговорящая псевдоинтеллигентка, приехала из Еревана в эту “проклятую дыру”, о чем всю жизнь горько и интеллектуально жалеет (“Ах, Анна Каренина, я так на нее похожа, только финал там лучше! Ах, я тут была лучом света в темном царстве — вы еще будете проходить это, Серожик!”, но никуда из нее деваться не собирается, для порядка периодически угрожая все бросить и уйти из этого ада. Как и положено, золовку она терпеть не может, а свекровь люто ненавидит, обвиняя ее в смерти первого Серожика.
Дед и отец Серожика раскрывают типичный образ безыдейного, безынициативного и безынтересного среднего советского гражданина, со скукой отплевывающего бурчания жены и лирично возносящегося в дни своего бравого прошлого, не упуская случая попугать Серожика новыми непонятными словечками (штрафбат гидес инчэ?) и натуралистическими описаниями героических битв времен Великой войны (голову отстрелили, а тело его еще бежало и кричало “урррраааа!”).
И заканчивается спектакль красивой подборкой кадров из детства Серожика, наполненного вечными нравоучениями, угрозами, приказами и окриками…
Закройте окна, ребенок замерзнет!
Не замерз…
Анаит СААКЯН