“Коля джан, твоя борьба с материей закончилась победой духа”

Архив 201704/03/2017

Не так давно выдающемуся скульптору, народному художнику СССР, мэтру Николаю Никогосяну исполнилось 98 лет. Дата не круглая, но тем не менее нынешний год отмечен в творческой биографии Варпета несколькими памятными событиями. А вообще-то в таком возрасте каждый день – дата.

 

В зловещем 37-м он, крестьянский парень, был принят в московскую художественную школу, в 47-м окончил Суриковский институт, в 1977 стал лауреатом Госпремии СССР и получил звание Народного художника Армении. Все это время ни на один день не прекращается творческий процесс. Им создано огромное количество произведений монументальной и станковой скульптуры, а также живописные и графические произведения. Множество работ Никогосяна представлены в крупнейших музеях мира, несколько монументальных проектов скульптор осуществил в Армении. Это памятник Микаэлу Налбандяну в Ереване, Аветику Исаакяну в Гюмри, павшим воинам в родном селе Налбандян. Николай Никогосян во всех отношениях яркая и необыкновенная личность, бесконечно талантливый человек, которым мы можем гордиться, несмотря на то, что его деятельность разворачивалась вне Армении.

Уже много лет Варпета в Москве всемерно поддерживает и опекает Ашот Джазоян. Внесем ясность: сестра скульптора есть его бабушка. Ашот Джазоян – президент Медиаконгресса журналистов Европы и Азии, генсекретарь международной конференции журналистских союзов. Он также автор почти десятка документальных фильмов, один из которых о Варпете Никогосяне не так давно вышел на большой экран и был показан по российскому и армянскому ТВ. В нем использованы также фрагменты замечательного очерка «Никогосян без ретуши», написанного о скульпторе его старым и добрым другом доктором филологических наук Авиком Исаакяном.

 

«Ашот, скажи честно, кто лучше, Франгулян или я?»

«НВ» связалась с Ашотом ДЖАЗОЯНОМ и попросила рассказать о житье-бытье, о здоровье Николая Багратовича.

— Чувствует себя хорошо и не по возрасту активен. Главное —  продолжает творить. Его рабочий день начинается спозаранку часов в 6.30 – 7. После перекуса и кофе сразу же идет в студию, хватает кисти и начинает рисовать. В последнее время в основном работает акварелью и гуашью. Меньше делает живопись маслом. Также любит карандаш, уголь.

— А как со скульптурой?

— Конечно, заниматься скульптурой ему уже трудно, но время от времени  берет глину и что-то лепит. Трудно забыть то, чем был занят почти 70 лет.

— Что рисует?

— Часто делает автопортреты, очень красивые. Я бы сказал мощные, глубокие автопортреты. Долго вглядывается в себя  — ищет что-то, наверное. То, что до этого не замечал. Меня поражает его живой интерес ко всему, что вокруг происходит. Читает с лупой всякие газеты. Смотрит телевизор. Любит передачу «Давай поженимся». Но это так, между прочим, ведь Багратыч много времени проводит с художественными альбомами. Это, я считаю, поразительное явление: он не потерял интереса к искусству! К примеру, уже некоторе время изучает Ван Гога. Очень внимательно, дотошно. Вдруг говорит мне: «Слушай, а ведь Ван Гог не меньше художник, чем Леонардо!» Удивительная оценка.

Николай Багратович остается художником, то есть для него это естественное, постоянное состояние. Образ жизни. О чем бы ни говорил, что бы ни происходило, его мысли всегда возвращаются к искусству. Недавно зашел к нему Георгий Франгулян, скульптор. Долго вели дружеский, профессиональный разговор. Когда гость ушел, говорит мне: «Ашот, скажи честно, кто лучше, Франгулян или я?» Ну что тут скажешь? Они совершенно разные. Впрочем, себе цену знает, считает, что он сильный художник.

— Армению вспоминает?

— А как же, и очень часто, чуть ли не все свои поездки на родину. Особенно часто мысленно возвращается к Паруйру Севаку, Варпету Исаакяну, католикосу Вазгену Первому. Некое удивительное духовное метафизическое общение. Я это чувствовал не раз.

— СМИ проявляют к Никогосяну постоянный интерес…

— Действительно. Очень многим хочется пообщаться с ним. Он ведь умный и колоритный собеседник, у него отличная память – короче говоря, находка для журналистов. Но мы не всех пускаем: утомляют, задают примитивные вопросы. Это его выводит из себя. Может даже нагрубить. Когда приходят красивые журналистки, становится оживлен, шутит, говорит комплименты. Он ведь всегда любил красивых женщин.

— Фильм «Художник» получился очень симпатичным, и что важно, запечатлел цельный образ Никогосяна. Не будет ли продолжения?

— Дело в том, что «Художник» — один из фильмов моего цикла о тех соотечественниках, деятелях культуры и явлениях, которые равно принадлежат и армянской, и русской истории. Фильм «36 воинов» об армянском алфавите, ставший основой для кипчакского алфавита и языка. Потом сделал фильмы о братьях Орбели, о Лорис-Меликове, снял «Армянские эскизы». На очереди картина об Айвазовском – успех выставки в Москве и Петербурге говорит о величии мариниста – сына двух культур. Я рассматриваю своих героев не как представителей диаспоры, а как людей, которые равно принадлежат армянской и русской истории.

 

 

Авик ИСААКЯН


ВАРПЕТ И КОЛЯ ДЖАН

Никогайос Никогосян после Акопа Гюрджяна и Ерванда Кочара, несомненно, самый крупный армянский скульптор. А среди здравствующих — первый. Что за яркая личность — интереснейшая и колоритная! — увидев Никогосяна однажды, запомнишь навсегда. Мне выпало счастье знать его с того дня, когда весной 1955 года, накануне 80-летия Варпета, он приступил к созданию скульптуры Исаакяна.

В нашей квартире поставили овальный стол (он до сих пор сохранился), на него водрузили любимое плетеное кресло, затем с большой осторожностью скульптор усадил Варпета на этот самодельный трон, а напротив стола установил внушительных размеров металлический каркас будущей скульптуры, рядом поставил несколько ведер с серой глиной.

Наблюдатель, если он человек не глупый, сразу бы понял, что перед ним не просто скульптор, а настоящий мастер — творец. Острым, проницательным взглядом он смотрел на поэта, затем комком глины ударял по каркасу скульптуры и при этом издавал необычные рычащие звуки. Нагибался, брал из ведра глину, принимал удобную позу и, смерив взглядом Варпета, совершал неожиданный молниеносный бросок глиной по скульптуре, которая на глазах у зрителя обретала плоть и кровь. Он работал так споро, в такой своеобычной манере, да еще с неизменными восклицаниями, что казалось, это трудится не художник, а наделенный дьявольской энергией творец, который колдует, воюет с глиной и с удивительной точностью воплощает в ней суть натуры, словно с каждой минутой очеловечивая предмет своего труда. Настолько безукоризненно точным был удар (да, удар в самом прямом смысле), что казалось, он держит в руках мячик, которым с 2-3-метрового расстояния с силой бьет по цели.

Варпет с нескрываемым интересом следил за энергичной работой молодого скульптора.

— Коля джан, — обратился Варпет к скульптору, — вначале я нехотя взобрался на это твое сооружение, думал, что утомишь меня… Скульпторы, которые меня ваяли, долго терзали и себя, и меня, а в конце ничего толком не получалось. А сейчас вот вижу, как ты самоотверженно трудишься, мне интересно наблюдать, как ты воюешь с материалом, это действительно борьба духа с материей. Поглядим, кто победит.

— Варпет джан, ведь я леплю такого человека, как ты, разве может получиться плохо? Я стольких людей лепил, а ни от кого еще не слышал такие умные слова: борьба духа с материей.

— Вот только, Коля джан, что ты все время рычишь, бурчишь, кричишь?

— Это я так бьюсь с материей, Варпет джан, глина мучает меня, просто изводит, пока начинает мне подчиняться. Она похожа на строптивую женщину, которую надо смирить, чтобы потом слепить из нее нужную форму. Я уже давно вижу будущую скульптуру и теперь бьюсь, чтобы этот образ получился.

Никогосян неожиданно снял рубашку: “Мешает, Варпет джан”. С него пот лил градом, он попросил воды в бутылке и разом осушил ее. Скульптор действительно тратил много энергии, поэтому и результат получался блестящим.

Наш созидатель работал со всклокоченными волосами, весь мокрый, полуголый (он и майку скинул). Я подумал, что, наверное, в Древнем Египте или Вавилоне жили такие вот люди, как Никогосян, а потом уже обтесались, и родилась греко-римская скульптура… Как бы там ни было, а зрелище в нашем доме было довольно любопытным и непривычным. Часа три продолжалось это магическое действие.

Варпет сказал:

— Завтра тоже приходи, с утра пораньше. А сколько еще дней тебе понадобится?

— Через три сеанса закончу, Варпет джан, я не буду тебя долго мучить.

На третий день он завершил работу. Скульптура была примерно метровой высоты: Варпет сидит в кресле, закинув ногу на ногу; глубокий взгляд, будто погруженный куда-то в далекую бездну.

Работа в самом деле была удачной, и Варпет остался доволен. Никогосян попросил Варпета уделить ему еще пару дней, чтобы слепить его скульптурный портрет.

Варпет сказал:

— Не могу отказать такому талантливому парню, приходи…

В итоге получились эскизы двух будущих монументальных исаакяновских скульптур. Одна изображает поэта в его любимом халате, сидящего в плетеном кресле, — поистине шедевр, который годы спустя был установлен перед драматическим театром в Гюмри. А второй — портрет, который Никогосян создал с молниеносной быстротой и свойственным только ему вдохновением. Эта скульптура в 1980 году была установлена в саду ереванского Музея Исаакяна, в десяти метрах от того места, где в конце весны 1955 года работал Никогосян.

— Коля джан, вижу, что твоя борьба с материей закончилась победой духа. Молодец, успехов тебе, чтоб ты создал много работ на армянской земле… — сказал Варпет ему напоследок.

— Варпет джан, если б ты только знал, как я тебя люблю независимо от твоей гениальной поэзии. Именно тебя люблю, в этой стране не родился еще такой армянин, как ты, и никто с тобой не может сравниться как с человеком. Жизнь свою ради тебя не пожалел бы…

— По скульптуре видно, что ты очень даже хорошо меня читал.

— Я люблю читать. Когда нет под рукой работы, берусь за книгу. Но когда прочитал твои вещи, просто обалдел… Неужели человек может так писать? Разве сравнишь боготворимого русскими “Евгения Онегина” с твоим “Абу ала Маари”? Обычные похождения самовлюбленного Дон Жуана…

— Ладно, ладно, не перехваливай меня, не то, как говорят гюмрийцы, “забахвалюсь”.

— Ты сделал мне самый большой подарок, разрешив тебя ваять.

Мог ли подумать Николай Багратович, когда и при каких обстоятельствах ему еще раз доведется подойти к Исаакяну. Это случилось в тот злополучный день — 17 октября 1957 года. Я прекрасно помню, как приезжало несколько бригад “скорой помощи”, они что-то старались сделать, но все уже было напрасно — смерть настигла поэта около 11 часов утра, и никто больше ничем не мог помочь. Свежа была печальная весть, когда откуда-то вдруг торопливо объявился Никогосян, он о чем-то договорился с моей бабушкой (хотя в то утро она утратила чувство реальности) и начал быстро, как это он умел, накладывать на лицо Варпета глину. Я тоже был подавлен и растерян, подумал, что Никогосян собирается, наверное, каким-то образом оживить дедушку. И, поглощенный ожиданием чуда, я внимательно наблюдал за ним. Позже я узнал, что он снимал посмертную маску. Она очень могла пригодиться ему как автору нескольких скульптурных портретов Исаакяна. (Накануне открытия дома-музея поэта Никогосян как ценную реликвию подарил маску музею, заранее сделав для себя копию.) Никогосян и работал над посмертной маской, и в то же время громко плакал и повторял:

— Разве ты имел право умереть?..

 

ПОРТРЕТ НИНО МАНФРЕДИ

В 1969-1972 годах я учился в Москве в аспирантуре института мировой литературы имени М. Горького. Жил на съемной квартире, недалеко от знаменитого особняка-мастерской Никогосяна в Тишинском переулке, а также его квартиры в высотном здании на Площади Восстания, которое украшают его скульптурные работы.

Рассказывают анекдотическую историю о том, как Хрущев пришел принимать знаменитую в Москве высотку на Площади Восстания, фундамент которой был заложен еще при Сталине. И вот тогда Никогосян прибег к уловке, которая могла прийти в голову только сыну армянского крестьянина. Когда его представили главе государства как автора скульптур на башнях высотки, он рассказал о себе Никите Сергеевичу:

— Никита Сергеевич, когда я работал над этими скульптурами, жена и дети, а у меня их четверо, часто приходили ко мне, приносили обед, мы вместе ели на этом возвышении. Дети меня спрашивали: “Папа, а что вы строите?” Я отвечал: “Очень большой дом, чтоб люди в нем жили”. И дети, которые жили в однокомнатной съемной квартире, спрашивали: “Папа, а мы разве не люди?”

Хрущев от этих слов растрогал

ся, хотел достать из кармана платок и с сочувствием произнес:

— Да, да…

И тут Никогосян сделал ход конем: достал заранее приготовленное заявление на имя Хрущева.

Хрущев, будучи человеком добрым и непредсказуемым в своих поступках, великодушно достал из кармана вместо платка ручку и подписал: “Просьбу удовлетворить. Н. Хрущев”.

С этого момента Николай Багратович стал полноправным хозяином четырехкомнатной квартиры на Площади Восстания вместе со своей замечательной женой-армянкой Тамар, сыном и тремя дочерьми.

Итак, начало семидесятых годов, Москва. Обычно раз в два года в Москве проходил международный кинофестиваль. Мой отец, который был большим киноманом, специально взял отпуск и приехал в Москву. В Союзе кинематографистов он приобрел два абонемента, и мы последние две недели июня имели счастье каждый день присутствовать на просмотре фильмов в Доме кино, который находился недалеко от мастерской Никогосяна. В один из дней мы встретились с Никогосяном во время показа двух итальянских картин. Тепло поприветствовав друг друга, договорились после просмотра отправиться к нему в мастерскую. Это был типично итальянский фильм, героя которого играла типично итальянская звезда — Нино Манфреди, который находился в кинозале. После фильма Никогосян попросил отца:

— Виген, ты хорошо знаешь итальянский, давай подойдем к Манфреди, пригласим ко мне, и я за один сеанс набросаю его портрет. Очень хочу нарисовать этого замечательного артиста.

И тут произошло маленькое чудо: когда отец представил Никогосяна Нино Манфреди, тот не отказался. Скульптор чем-то заворожил итальянского актера. Выйдя из Дома кино, мы минут через пять были уже в мастерской Никогосяна, которую я видел впервые. В центре Москвы большой участок земли с садом и великолепным трехэтажным особняком — вот так Никогосян!

Кто в 70-е годы мог бы себе позволить такой дом прямо в сердце столицы. Лет десять как не стало Хрущева. Видимо, Никогосян завоевал и сердце Брежнева.

Я вспомнил, как в конце шестидесятых годов присутствовал на открытии в Ереване двух монументальных памятников Никогосяна, на мой взгляд, самых удачных в столице. Один из них — социал-демократу, автору стихотворения “Свобода” Микаэлу Налбандяну, как ни парадоксально, установленному напротив здания КГБ, другой — Егише Чаренцу в начале улицы Саят-Новы накануне 70-летнего юбилея поэта. Центральный фрагмент — портрет Чаренца — прекрасный образ гордого поэта трагической судьбы. Величественный, но без ложного пафоса. Мужественный, не сломленный в пику своим палачам.

Одним из этих палачей был “вождь пролетариата” и его грузинский соратник, которых не раз в своей жизни ваял Никогосян. Кто сейчас помнит эти бесчисленные скульптуры, которые, не сомневаюсь, также созданы талантливой рукой. Но разве мог Никогосян поступить иначе? Конечно, нет. Живешь в Москве, ты народный художник СССР, член академии изобразительных искусств, заведующий кафедрой скульптуры в Строгановском училище, профессор, член правления МОСХа. Как же не лепить коммунистических лидеров? Но никто сегодня не помнит об этих скульптурах, неизвестно даже, где они находятся.

Итак, мы с отцом в мастерской Никогосяна вместе с итальянским актером. Хотя Никогосян не знал ни итальянского, ни французского, однако, смешивая русский и армянский, с такой выразительной мимикой разговаривал с Нино Манфреди, что он, казалось, все понимал и то и дело повторял “ва бене”, то есть “очень хорошо”, да и держался с моим отцом и Никогосяном, как со старыми знакомыми. Оказалось, что Николай Багратович и Нино Манфреди почти ровесники. А мой отец был старше их на десять лет. Манфреди сказал, что у него всего два часа свободного времени, на что Никогосян ответил: “За два часа я, конечно, не сделаю скульптуру, но сегодня смогу углем нарисовать ваш портрет. А далее с портрета создам скульптуру из белого мрамора”. Минут за пять-шесть мы выпили по рюмке коньяку и чашечке кофе, сваренным Никогосяном, обменялись любезными словами, и Николай Багратович взялся за дело. Как он лепит, я прекрасно знал, а вот как рисует, увидел впервые. Работал так же быстро, как и во время ваяния, прежде всего набросал общие контуры, будто уточнял и определял размеры будущего скульптурного портрета, затем отдельно очертил сначала нос, как центр лица, потом глаза, рот, уши. У Нино Манфреди была совершенно очаровательная улыбка, и мастер старался уловить именно эту улыбку. Суть его образа. На каждую часть лица приходилось всего несколько штрихов, и Никогосян в первую очередь очерчивал наиболее из них характерные для натуры. Таковыми были озорные глаза Нино. С каждым штрихом Нино, казалось, проникался еще большей симпатией к Никогосяну. Он сказал: “Вы как будто знаете меня очень давно, мы как старые знакомые”.

Николай Багратович попросил итальянца оставить автограф на стене мастерской. Тот сразу же согласился, выбрал черный графит и запечатлел очень внушительный автограф с добрыми пожеланиями. До сих пор в мастерской Николая Багратовича сохранилась надпись замечательного актера итальянского кино 70-х годов.

Ныне Николай Багратович более известная личность в мире искусства, чем Нино Манфреди, который, увы, скончался в 2004 году. Тогда Николай Багратович гордился, что ему позировал итальянский актер, а теперь его потомки могут гордиться, что портрет их отца создал такой выдающийся художник, как Никогосян.

Николай Багратович остался очень доволен своим гостем:

— Вот удивятся наши девочки из МОСХа, когда узнают, что ко мне приходил Нино Манфреди и я написал его портрет!

Когда мы уходили, Никогосян обратился ко мне:

— Авик, ты уже знаешь, где я живу, всегда можешь заходить, запиши мой телефон, — и принес длинный блокнот. — А здесь напиши свой телефон, чтоб я мог быстро найти.

Я сказал, что живу недалеко от него, в Жолтовском переулке, и, перейдя Садовое кольцо, мимо Тишинского рынка минут через десять буду в мастерской.

— Позвонишь. Твой дед был моим кумиром, с ним, к сожалению, я мало общался. Звони, заходи, дружба — хорошая вещь, нас, армян, здесь не так уж много.

 

МАЛЕНЬКАЯ ВЕЧЕРИНКА С ОГУРЧИКАМИ

Кинофестиваль закончился, отец уехал в Ереван, в июле-августе Институт мировой литературы почти пустовал. В 1971-1972 годах мне ничего не мешало спокойно работать и написать кандидатскую диссертацию, которой я дал нормальный заголовок “Проза Аветика Исаакяна”. Однако заместитель директора ИМЛИ, очень энергичный организатор и мудрая карабахская женщина Арфо Аветисовна Петросян, которая была моим научным руководителем, предложила довольно сложное и, по сути, замысловатое название: “Концепция человека и свободы в прозе Аветика Исакяна”. Итак, получается, что Адам — это человек, Лилит — символ свободы, а их несостоявшаяся любовь — концепция. Так примерно, согласно Арфо Аветисовне, надо было анализировать исаакяновскую “Лилит”. Услышал бы это мой дед, хорошенько бы надрал мне уши. А у меня была своя концепция, связанная с “Лилит”, в виде такого любовного треугольника: Аветик — Шушаник — Софья. В этом случае за мои уши взялась бы бабушка.

Так что я писал свою диссертацию, в которой самыми лучшими фрагментами были цитаты из произведений моего деда, а из того, что принадлежало мне, нравилась одна строчка по поводу “Последней весны Саади”: “Грусть разлуки — есть знак любви”… Раздался телефонный звонок — это был Николай Багратович:

— Авик, сегодня — воскресенье, у меня намечается маленькая вечеринка, приходи скорей. Да, по дороге загляни на Тишинский рынок, купи малосольных огурчиков.

— Хорошо, — сказал я, — скоро буду.

Я отложил диссертацию и вышел. По дороге, на Садовом кольце, есть хороший продуктовый магазин, дай, думаю (все-таки в первый раз один иду к нему в гости), куплю бутылку “Столичной”. Затем зашел на знаменитый Тишинский рынок, где бабушки из подмосковных деревень обычно продавали творог, сметану, грибы, разнообразные соленья. Отоварился малосольными огурцами и через несколько минут стоял перед дверью Николая Багратовича. Она была не заперта, навстречу выбежал его добрый пес Фобер, обнюхал меня, узнал. Я окликнул Николая Багратовича с первого этажа, на котором находился основной зал мастерской с многочисленными скульптурами.

— Николай Багратович, это я, Авик, где вы?

Он отозвался:

— Поднимайся на второй этаж.

На втором этаже была гостиная и кухня, а на третьем — спальни.

Я поднялся — что за великолепная картина! Празднично одетый Николай Багратович восседает на тахте в окружении трех молоденьких девушек, перед ними, посередине, стоит ведро и кучка картошки. У каждого в руках по ножу, они дружно чистят картошку и кидают в ведро с водой. Он тут же встал мне навстречу, отвел на кухню и, посмотрев на “Столичную”, сказал:

— Ладно, как раз через несколько часов ко мне в гости придет генерал, младший брат секретаря ЦК Пономарева. Огурцы мы поделим, часть — им, — и он кивнул в сторону девушек, — а остальное — для генерала.

Разделив пищу, мы вернулись к девочкам.

Все трое — вылитые красавицы. У Николая Багратовича был хороший вкус. Они мирно и дружно заканчивали уже чистку картошки, а не то и меня впрягли бы в это дело. Николай Багратович вымыл очищенную картошку, загрузил в большую кастрюлю и добавил две горсточки соли.

— Пусть варится, а мы пока потанцуем.

И поставил на добротный советский патефон маленькую пластинку. Комната наполнилась романтической мелодией песни “Остановите музыку”. Николай Багратович подошел к одной из девушек и галантно пригласил на танец. (Как я потом узнал, в молодости он хорошо танцевал и до войны участвовал в концертах ансамбля “Песни и пляски” Госфилармонии.)

Пока я прикидывал, с кем мне танцевать, Багратович сделал два грациозных танцевальных круга и пригласил другую девушку. Мой выбор, естественно, пал на третью девушку, но тут я услышал громкое предупреждение:

— С ней я еще не танцевал, подожди немного.

Он что-то еще сказал, но я уже подошел к одной из девушек, и когда она поднялась мне навстречу, я снова услышал голос Николая Багратовича (конечно, на армянском):

— И не думай за ней приударить.

А сам танцевал, не сводя с нас глаз. Я шепнул своей партнерше: “Можно ваш телефон?” Она тихо назвала номер. Никогосян заметил, что мы переговариваемся и, как ревнивый муж, выпалил:

— Что, что ты ей сказал?

Я со всей серьезностью ответил:

— Сказал, у стены стоит замечательная скульптура Плисецкой.

Николай Багратович, чувствовалось, не очень мне поверил, но слова мои ему понравились.

— Знаешь, что за женщина Плисецкая, — богиня, такие женщины редко рождаются. Настоящая богиня…

Он два-три раза поставил все ту же пластинку. И каждый раз предупреждал моих партнерш:

— Телефон не давать. Свидание не назначать.

Картошка, наконец, сварилась, и мы отправились на кухню: на столе был черный хлеб, лук, картошка, по два огурца каждому и початая, неполная бутылка “Московской”. Разливая водку, он сказал:

— Не надо их баловать.

Вскоре пришел и генерал. Николай Багратович проводил девушек. Он собирался лепить знатного гостя.

Я тоже попрощался, покинув чуточку навеселе особняк Никогосяна и направляясь в свою съемную квартиру, где мне предстояло раздумывать над концепцией свободы…

 

“Я ЖЕ ГОВОРИЛА, КОЛЯ — ХЕНТУК”

Еще один случай припомнился о нашем большом скульпторе. Был 1956 год, из Румынии в Ереван приехала мать новоизбранного Католикоса Всех Армян Вазгена Первого тикин Сирануйш, чтобы жить рядом со своим единственным сыном. В Эчмиадзине, в старых Патриарших покоях шел капитальный ремонт, расширялась жилая площадь специально для Святейшей матушки. До окончания ремонта Варпет и моя бабушка предложили Святейшей матушке пожить у нас дома на Плеханова, 32. Она была скромной, немногословной женщиной, а когда и говорила, то обычно вспоминала свои молодые годы, Пукреш (Бухарест), те мытарства, которые пришлось пережить в Румынии в годы Второй мировой войны.

Католикос обязательно два раза в неделю приходил проведать мать. И всякий раз с особой деликатностью он произносил: “Варпет, простите за доставленное неудобство, для меня большая честь, что вы предоставили моей матери ваш кабинет…”.

— Святейшая матушка внесла в наш дом мир, не буду скрывать, мне тоже радостно видеть Вас в нашем доме. Я сейчас мало выхожу, а нам есть о чем с Вами поговорить.

В эти дни как раз из Москвы приехал Николай Багратович, и по привычке, часто заходил к нам на обед, а заодно лепил из глины небольшие портреты Варпета. Когда он узнал, что у нас гостит Святейшая матушка — та, что произвела на свет Вазгена Первого, лишился покоя. При встрече с ней каждый раз говорил:

— Я должен взять тебя в Москву, ты же не была в Москве. У меня большая квартира в высотном доме, на пятнадцатом этаже. Ты в таком доме не жила. У меня четверо детей, три дочки и один сын, хочу, чтобы ты их всех видела, а потом я сделаю твой скульптурный портрет.

Он и вправду потерял покой: “Возьму тебя в Москву, и билет сам куплю, поживешь месяц в Москве, потом я доставлю тебя обратно в Ереван”. Затрудняюсь сказать, какова была главная причина такого решения Николая Багратовича, во всяком случае он любил всегда быть в центре событий, и теперь, возможно, представился случай сблизиться с Католикосом, авторитет которого рос день ото дня.

Вскоре из Эчмиадзина привезли два больших чемодана, в одном подарки для домочадцев Николая Багратовича, а другой предназначался для вещей Святейшей матушки. Был конец осени, и надо было взять с собой теплую одежду, пальто…

Не знаю, как удалось уговорить Католикоса, по всей видимости, немалую роль сыграло умение скульптора убеждать, его творческий талант, упомянутая сталинская высотка. Тем не менее моя правдолюбивая бабушка сказала:

— Ну как доверить Святейшую матушку этому безумцу. Смотри, Коля, не осрамись, это мы познакомили тебя со Святейшей матушкой.

Как бы там ни было, через несколько дней приехал “ЗИМ” Католикоса. Мы попрощались с Колей и со Святейшей матушкой, и два огромных чемодана с трудом были втиснуты в багажник. И айда в ереванский аэропорт…

Не прошла и неделя, как тот же “ЗИМ” вновь подъехал, притормозил у наших дверей. Из него вышла Святейшая матушка, следом водитель, но уже с маленьким чемоданом.

Святейшая матушка была чем-то встревожена и взволнована, потом принялась рассказывать бабушке:

— Что это было, тикин Софья! Правда, у него была большая квартира, была жена, четверо детей, и все кричали, бегали, о чем-то говорили, но только по-русски, а я их язык не понимаю. Я также не поняла, когда они завтракают, а когда обедают. К ним пришла русская женщина и приготовила обед, но через день она ушла. Потом еще одна пришла, я подумала, она новая повариха, но оказалось, что это не так. Она села, в чем мать родила, на высокий стул, и Коля начал ее лепить. Дети бегали вокруг, а его жена Тамар, добропорядочная армянка, говорит ему: “Коля, неудобно, что подумает тикин Сирануш?” Но Колю разве можно вразумить?.. Я раздала и все подарки, и свою теплую одежду… И говорю: “Коля, завтра же отправь меня в Ереван”. — “О, я должен месяц продержать тебя у себя. О, я должен слепить твой портрет, чтобы в Эчмиадзине была твоя скульптура”. Нет, говорю, прошу, оповести о моем отъезде в Ереван. Слава богу, он послушался: на следующее утро ко мне пришли из тамошней церкви, посадили в машину, и я вылетела…

Я еще никогда не видел Святейшую матушку такой взволнованной и словоохотливой.

— Тикин Софья, ты не зря говорила, что он хентук. Да, да, я собственными глазами видела, прости, Господи. Я еще не все рассказываю, но такое может быть только в дурном сне…

Варпет и бабушка не знали, смеяться им или возмущаться. Однако Святейшая матушка очень сильно была обеспокоена, так что еще несколько дней продолжала причитать: “Прости, Господи, прости, Господи”. А бабушка ей вторила: “Я же говорила, Коля — хентук”.

 

На снимках: ‘’Аветик Исаакян’’(1960); очередной автопортрет…