“Когда я писал об Армении, я ни разу не употребил слово КПСС и словосочетание “Советская Армения”

Архив 201103/03/2011

“Когда я писал об Армении, я ни разу не употребил слово КПСС и словосочетание “Советская Армения” Писателю и искусствоведу Киму БАКШИ исполнилось 80 лет, половина которых накрепко связана с армянским космосом. Президент Серж Саргсян от имени всего нашего народа поздравил Кима Бакши с юбилеем, пожелал доброго здоровья и благополучия. “…Своим самозабвенным трудом Вы способствовали популяризации армянской культуры. Ваши замечательные книги “Орел и меч” и “Судьба и камень”, “Воскрешение святого Лазаря”, “Из монастыря — о любви” и “Наш мир подобен колесу” рассказали миру об Армении, ее истории и сегодняшнем дне, о традициях и характере армянского народа как на исторической родине, так и в диаспоре”, — отметил в своем поздравлении президент страны.

Ким Бакши преподал нам, армянам, множество уроков и сделал это деликатно и нежно, со свойственной ему генетической интеллигентностью. Он прежде всего показал, как надо без кичливости и достойно являть миру армянскую культуру. В каждой его строке сквозит твердое убеждение, что духовность и только духовность, материализованная в культуре, в книге, — вот основа истинной армянскости. Именно поэтому Ким Наумович так радуется любым проявлениям творческого духа нашего народа независимо от того, отражено ли это в камне или холсте, в пергаменте или бумаге, в людях.
Среди поклонников таланта Кима Бакши и коллектив редакции газеты “НВ”, ее читатели. Все мы также поздравляем юбиляра, мысленно и вслух произнося слова любви и признательности. Предлагаем беседу с Кимом Бакши, которая состоялась несколько лет назад, но не была опубликована целиком.

Политика… О ней говорилось мало и неохотно. Сошлись на том, что хорошо бы подальше от нее…
“Бизнес у политиков свой, а у меня свой. Я работаю, у меня дети есть, внуки есть. У меня очень много дел. Я думаю, что, как только в Армении и России придет какое-то благосостояние большое (при нашей жизни оно, к сожалению, не придет), тогда мы тоже не будем так интересоваться политикой”. До того как подвести эту черту под тему, Ким Наумович недоумевал — почему Россия не может прямо и везде заявлять, что Армения ей друг со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Быстро расправившись с политикой, мы перешли к разговору о вечном — объединении всех армян. Как можно армян всех объединить? Да никогда невозможно это.
…Армяне привыкли жить своими семьями, своим узким кругом лиц, кому они доверяют. За пределами этого — веками-веками была враждебная среда. Они слишком долго жили в условиях, когда государство — не свое, законы — не свои, во главе стоят чужие люди, чужая нация, чужая религия. Выжить можно было вот этим узким кругом — они и выживали так. И когда теперь даже в пределах одного предприятия собираются сто человек разных, они не могут ужиться. К тому же каждый из этих ста считает, что, собственно, он и сам мог бы руководить предприятием и делал бы это значительно лучше. А если теперь представить всех армян во всем мире… Кто-то богатый, кто-то очень богатый. Неизбежен вопрос — почему, интересно, этот Ара Абрамян должен быть во главе? Кто он такой? Во-первых, неизвестно, какие у него деньги и есть ли они вообще. Во-вторых, почему я — его богаче, а он будет мной руководить? И почему я должен давать ему деньги, я же не смогу следить, как он их тратит. А вдруг он будет их воровать? Что, таких мало примеров? Если бы этот Ара Абрамян к тому же был достаточно демократичен, чтоб там коллективное руководство учредить или еще что… Но ведь он же хочет руководить. Он хочет быть президентом этого международного картеля, что совершенно безнадежное дело, на мой взгляд. Нет, я ему это не говорю по той причине, что он меня не спрашивает.
…Все на самом деле решается проще и сложнее. Имеется огромная диаспора армянская во всем мире, очень богатая. Есть очень богатые люди, состояние которых приближается к миллиарду долларов, есть просто миллионеры — их как собак нерезаных. Я разговаривал с одной женщиной в Америке. Она миллионер, но оказывается, миллионеры в Америке очень сильно различаются, и сами они это знают. Так вот, эта женщина мне говорит про другую, у которой состояние уже несколько сот миллионов: “Она думает, что если она богатая, то может хамить? Нет, я этого не люблю”. Словом, есть огромное количество таких вот богатых и небогатых миллионеров.
…Я проехал очень многие страны, общался с армянами в США, во Франции,в Италии, в Сирии, в Ливане, в Австрии… И вы знаете, все-таки у армян есть стремление помочь своей родине, и это стремление может оказаться реально осуществимым тогда, когда в Армении не будут грабить их. Когда вот эта коррупция, которая сейчас процветает… Кстати, она не больше, чем в Москве, в России. Просто Россия такая богатая, что ее, сколько ни грабь, все равно много остается. Люди должны быть уверены, что их деньги пойдут прямо куда надо, а не будут разграблены чиновниками по дороге. У вас, помню, вице-спикер заявлял, что 20 млн на воду были “использованы не по назначению”. Это эвфемическое выражение, которое означает грабеж, распыление. Вот когда деньги не будут использоваться не по назначению, тогда и без всякой организации всемирной все будут помогать. Каждый армянин, если у него есть лишнее, он его отдаст, и в Армении наступит процветание. Когда я говорю отдать, я не имею в виду гуманитарную помощь. Это в комплексе.
…Я всегда писал, что Армения уставлена храмами. Когда я езжу по Армении, я вижу, что Армения уставлена также мертвыми, ржавыми коробками бывших заводов и фабрик, оборудование которых было разобрано на металлолом. Вместе с тем в Ереване есть такой скромный завод “Арменмотор”. Его директор Карлос Петросян сохранил все станки, все оборудование, ничего не дал разграбить. Я был у него в цехах — много станков не работает, потому что нет заказов. Но все на ходу. Завтра появятся заказы — завод заработает на полную мощность. Он и сейчас дает доход, платит налоги,продукция экспортируется в разные страны, включая Россию, Америку и Канаду. Я с Карлосом познакомился в прошлый свой приезд и просто был восхищен. Пойдите к нему на завод проверьте, я не просто рассказываю сказки. Вот на таких людей я имею надежду. На Карлоса, на этого издателя из “Зангак”, молодого парня, который издает массу интересной литературы на армянском языке и собирается устроить магазин книжный…”

Наш собеседник даже не заметил, как он плавно совершил переход от одной темы к другой. Впрочем, тема одна — армянская. А Ким Бакши как никто другой вправе распоряжаться ею по собственному усмотрению. Тем более что рассуждает он не отстраненно и окидывает наше прошлое и настоящее не холодным, оценивающим взглядом эксперта. Он вглядывается, проникает в суть вещей и событий так, как это может делать только человек, глубоко сопереживающий и причастный. Причастный к тому, что случается в наши дни, и к тому, что происходило множество веков назад. Только этим и можно объяснить взволнованную, порой доходящую до патетики тональность его книг, причем независимо от того, описывает ли он манускрипты, ворошит ли страницы истории или рассказывает о своих встречах с армянами на родине и в диаспоре.
В книге “Наш мир подобен колесу”, посвященной, как пишут рецензенты, “судьбам армянского народа, его духовным ценностям” (на наш взгляд, весьма узкая дефиниция, даже несмотря на “судьбы” и “ценности”, поскольку книга о большем, едва ли поддающемся формулировкам), есть неприметные строки, в которых отношение автора к армянам, к армянству буквально подкупает искренностью.
“…Я смотрел на этот многолицый остров черных голов, сияющих глаз, слушал царившую здесь тишину, а затем снова вспыхнувшую речь и тихо радовался”. Эти строки заключают повествование о встрече с армянами Исфагана.
Путешествуя по Ирану вместе со съемочной группой фильма “Матенадаран”, Ким Бакши умудрился увидеть в армянских церквах и манускриптах то, что недоступно воспринять одним лишь разумом или благодаря глубоким познаниям. Говорят, “прочувствовать душой”. Ким Бакши — это именно тот случай, когда совмещение глубокого знания и не менее глубокого чувствования порождает совершенно уникальный эффект воздействия. И не случайно, что в книге все образы предстают одушевленными. Манускрипты то щебечут, то плачут, гора Арарат и вовсе живет своей, полной неразгаданного смысла жизнью… “Сознаешь, что Арарат негласно присутствует при всех встречах и разговорах… Он живет как протяженность истории — тысячелетия, а ты — секунды”. Образ горы в книге появляется неоднократно. Автор словно присматривается, примеривается к ней с разных позиций — то с балкона ереванской квартиры, то с борта самолета, направляющегося в Иран, а то и находясь по ту сторону армянской границы. Он получает удовольствие от виртуального восхождения на библейскую гору, описывая ero в отдельной главе “Иду на Арарат”. Но удовольствие неожиданно сменяется иным ощущением: “Одиночество на вершине. Так всегда бывает?..” И далее: “Когда я приезжаю в Ереван и над скоплением людского жилья вижу недоступно парящую снежную гору, меня охватывает особое чувство. Что Бог по-прежнему хранит эту землю и этот небольшой, кричащий, несогласный, но почему-то такой дорогой мне народ! И это “чувство притяжения горы”, как сказал Мандельштам, вновь и вновь рождается и не проходит”. Или: “И надо всем — Арарат. Как мечта, постоянная и недоступная. Какой и должна быть настоящая мечта”.

В 64-м Ким Бакши впервые приехал в Ереван по редакционному заданию от “Огонька”.
“Приехал я с письмом к Вахтангу Ананяну. Из его рук, прекрасного писателя, замечательного человека, которого считаю чуть ли не отцом, я получил Армению в таком нормальном туристическом варианте. А потом я начал ездить сюда по разным поводам. Скажем, нужно взять интервью у первого секретаря. Я говорю, давайте я возьму. Так я познакомился с Кочиняном Антоном Ервандовичем. Он прочел материал, который я понес ему завизировать и, как шах, сказал: “Проси, что хочешь”. (Очерк назывался “Барев дзес — Добро вам”.) Я попросил у него машину на несколько дней, чтобы мы поехали по Армении. Пригласил Бабкена. Чукасзяна, замдиректора Матенадарана. Он взял своего друга, и мы втроем отправились по горам, по Армении. Дня четыре путешествовали, посмотрели монастыри старые, взбирались в Макараванк, Гошаванк… И тогда я понял, что такое Армения. Потом уже стал приезжать на своей машине. Моя машина, бедная, не могла взобраться на Селимский перевал. Я останавливался, давал ей отдохнуть…”
Лицо Кима Бакши светлеет от нахлынувших воспоминаний. Оставим его на минуту в осеннем кафе и откроем страницу в той же книге, где он пишет о начале своего “армянского периода”.
“Нораванк. Моя молодость!.. Сколько десятков лет назад это было, а помню все… Мой старый, видавший передряги “Москвич-412” неприятного красного цвета… Ни дня я тогда не оставался в Ереване, все время поездки по монастырям, ночевки в плохоньких гостиницах или у знакомых ереванских знакомых.
Особенно помню то свежее чувство, что не покидало меня тогда. Это сейчас я смотрю музеи, храмы, библиотеки для чего-то, а тогда просто любовался, испытывал чистую радость познания недавно открытого мира арок, порталов, хачкаров, древних храмов, затерянных в лесах и горах…”
Ким Наумович с благодарностью вспоминает людей, сопровождавших его в этих поездках, — Сена Аревшатяна, Бабкена Чукасзяна…
“Они отнеслись ко мне по-доброму, влюбили меня в Армению, которую я стал воспринимать как совершенно необычное явление. А тогда мы знали об Армении, что она солнечная — это раз. И что на этом месте было когда-то самое древнее государство — Урарту. И в-третьих, что есть коньяк армянский. (Тогда мы все пили коньяк “три звездочки”. Он был дешевый и прекрасный.) Это все, что мы знали… Мне казалось, что надо рассказать России, читающей России, что такое вот эта Армения. А понимание особенностей внутреннего строения уже пришло значительно позже, через много десятилетий. У меня вообще было такое восторженное, такое любовное отношение к Армении, что я не хотел замечать ничего плохого. Сейчас уже открытыми глазами смотрю на все это. Ищу причины каких-то недостатков, стараюсь понять, почему вы такие. У русских тоже можно все объяснить — к примеру, их лень и пьянство (мою лень и пьянство)…”
Ким Наумович, проигнорировав нашу реакцию на его шутку по поводу собственной лени и пьянства, многозначительно взглянул на откупоренную бутылку коньяка и стал объяснять. “Русские пили всегда. Это все не с меня началось”, — улыбаясь, сказал он, видимо, не считая возможным даже в шутку критиковать пороки других, не приобщив самого себя к их числу. — Еще в “Повести временных лет” говорится, как русский князь решал, какую религию ему выбрать. Сначала пришел к нему мусульманин и предложил- примите мусульманство, у нас можно иметь несколько жен. Это, конечно, очень привлекло русского князя. Но потом мусульманин сказал: у нас нельзя пить. И тогда русский князь ответил отказом: “Веселие Руси есть питие. Не можем без того быти…”
От русской истории Ким Бакши перешел вновь к армянской, которую, как говорит сам, начал изучать постепенно, с Мовсеса Хоренаци, Егише и далее.
“А еще прекрасная есть история, как представитель испанского короля путешествовал ко двору Тамерлана. И путь его шел мимо Арарата, у подножия которого он увидел огромное количество армянских замков, деревень. Еще раз он проходил по этому пути, когда умирал Тамерлан. И была жуткая зима. Он ехал через армянские гавары Ирана. Все было заснежено до крыш…”
От рассказа Кима Наумовича поблекли краски ереванской осени и перед глазами предстал Казвин — в руинах и в снегу. В том виде, в каком его в 1406-м увидел посол испанского короля Луи Гонсалес де Клавихо, а затем и сам Бакши, включивший это описание в свою книгу.

Из оцепенения вывел вопрос и редактора “НВ” Рубена Сатяна, которого не на шутку интересовало: а что если Ким Бакши по редакционному заданию приехал бы не в Армению, а, скажем, в Персию? “Означает ли это, что вы так же идеализировали бы персов? Дело в том, что ни в одной из ваших книг я не встретил нехорошего человека армянина. Что-то нехорошее проглянуло в последней, кажется, в докторе, который устроил вас на ночлег в своем стационаре. Но в конце оказалось, что и он очень даже неплохой. Едет куда-то за вами, завтрак приносит… Получается, плохие армяне вам не встречались или, может, их нет?”
Мы напряженно ждали, что ответит наш собеседник. Ну не может же он взять и сказать, что плохих армян не бывает… Ким Наумович поступил мудро — начал издалека.
“У меня был определенный долг перед Россией. Я как журналист видел, что есть какой-то удивительный край, где такие сокровища духовные, где есть такие храмы, где… Боже мой, в этих манускриптах хранятся такие запасы мудрости общечеловеческого значения… И я был уверен, как уверен до сих пор, что я должен рассказать об этом моему народу, потому что я видел некие уроки у армян.
…Мы ездили в свое время к одному председателю колхоза в Ноемберяне. И однажды перед тем, как сесть за стол, он сказал своему внуку: “Тигран, ну-ка почитай нам”. Мальчик лет шести-семи вышел с книгой армянской и начал нам вслух читать книгу. Понимаете? В России это невероятно. Вот это отношение к книге… А потом я узнал, что люди жертвовали жизнью ради спасения книги. И вот этот мальчик сейчас, при мне нам ее читает… Я хотел, чтоб об этом узнал мой народ.
И еще: знание истории. Из встреченных мной людей — не академиков, не ученых — в деревнях мы были — у всех есть интерес к истории своего народа. С одной стороны, это может быть интерес фантастический. сказочный, с другой — есть у них знания, и действительные. И вот они мне, представителю совершенно другого народа, за вином, за шашлыком пытались рассказать эту историю. И делали это с гордостью. То есть речь о чем? Я понял, что я как журналист должен рассказать о том, что есть за этими самыми хребтами народ — образованный, культурный, любящий свою историю, любящий книгу… Это все то, что нам надо было обязательно сказать, потому что мы историю учили только в школе и забывали о ней, как только выйдем за пределы класса. И поэтому когда я издал первую книгу, я не задавался вопросом — прочтут ли ее в Армении. У меня главная задача была, чтобы ее в России прочли, чтоб Россия как-то поняла, приняла это все. Во второй книге “Орел и меч” я доказывал, что существование этого странного народа через века объясняется не тем, что у него была сильная армия или мощное государство, или что он потрясал, так сказать, судьбами Вселенной… Вот как раз те, кто потрясал, ушли и их даже следов не осталось. А вот этот народ почему-то сохранился, хотя, если посмотреть на историю, географическое положение, не должен был… Я убедился в том — и это мое убеждение и сейчас живо — что судьба поставила над армянами жестокий эксперимент. Она лишила их всего и оставила им только книгу. Храмы разрушались, государственность… Ну вы знаете, что я буду вам рассказывать? Книга спасла народ. Культура спасает народ. Я потом уже в третьей своей книге прямо говорю, что на самом деле культура — это не то, что вот, значит, есть Министерство культуры. Функция культуры совсем другая — она постоянно спасает народ. Спасает не тем, что меч останавливает. Спасает народ, потому что спасает одного человека. Она работает с человеком единственным, с его душой работает, дает ему религию, представление о христианстве, если это только христианская страна, она дает ему представление о милосердии, лечит его своей красотой, учит своими примерами историческими… Культура — это спаситель человечества.
Что до проблем, то я не хочу их знать. Я их и не знаю и считаю, что со всеми проблемами Армении пускай армяне сами и разберутся. А я должен выполнять свой долг, как я его вижу. И в этом долге плохие армяне у меня не видны.
…В прошлый свой приезд был в одном селе под Степанаваном у своих друзей. В июне все там цвелo — горы были покрыты ромашками и маками. …Господи, да эти люди — это я не знаю что. Я когда вошел в усадьбу, почувствовал, пахнет, как в моей деревне. (У меня очень хорошее обоняние, запахи вообще имеют огромное значение в моей жизни.) Я вошел в этот дом, как вошел бы к Анне Васильевне, моему другу — большому, деревенскому. И я понял, что пришел домой. …Я там прожил три счастливых дня. Сидели, чего-то говорили… И горько мне было видеть их в общем-то неблагополучие. А они как раз говорили мне, что их семья — одна из лучших в селе. Кто-то у них не то директор школы, не то завуч. В это время как раз у них была пора экзаменов, а экзамен по русскому сдавали по текстам из моей книги. Причем это же они не специально для меня делают. Они же не знали, что я к ним приеду, правда?” Ким Наумович еще долго говорил о своих друзьях, сокрушался, что те еле сводят концы с концами. “У них гектар пашни, полгектара картошки, другая половина — под пшеницей. Они сами сеют, убирают, молотят… С них берут деньги за воду. Ну разве можно так? С крестьянина, который кормит страну, нельзя брать деньги за воду. Пусть это государству будет даже невыгодно. Понимаете, есть вещи, которые можно и невыгодно делать”.

Киму Наумовичу легко так говорить — он давно уже привык делать многие “вещи”, не ожидая какой-либо материальной выгоды. 20 серий “Матенадарана” были отсняты, можно сказать, на чистом энтузиазме его авторов и съемочной группы. Просто поражаешься, узнав из книги, что съемочная группа, работавшая над очередными сериями “Матенадарана”, выживала за счет скромной, подчас случайной помощи, оказываемой иранскими армянами.
“…Я миновал дом, где опять кричали две жены перса, прошел мимо лавочки на углу, где местные армяне мне покупали зубную пасту, а Сосу и Овику — сигареты Marlboro (у нас, как обычно, плохо с наличностью)…” И да лее в той же книге: “В нашем путешествии по Ирану было немало забавного. Особенно это относилось к местам ночевок. Мы проводили ночи на раскладушках в армянском культурном центре, на ватных матрасах в школьном классе у доски с тряпкой и мелом. Со стен наших временных пристанищ на нас благосклонно глядел Месроп Маштоц и другие великие деятели Армении…”
О ночи, проведенной в стационаре на высоких больничных койках, мы уже упоминали. Случалось ночевать и в гостиницах. В Тавризе, например, “нас поместили в гостинице, напоминавшей дом колхозника, всех в одной комнате, в углу сложили аппаратуру. Погасло электричество, затарахтел движок автономной станции, под потолком неуверенно вспыхнула лампочка Ильича”.
Ким Бакши пишет об этом, поскольку в деталях описывает путешествие по Ирану. В разговоре же на эту тему особенно не распространяется — ему, очевидно, неловко. Он прекрасно понимает, что мы чувствуем, и как бы утешая, списывает все на годы. Мол, это было холодное блокадное время для Армении. От его щадящего к нам отношения щемит еще больше. Выдержав паузу, спрашиваем: “Вы никогда не думали, что армянское правительство как-то должно оценить ваш труд, все то, что вы делаете для Армении и армян?” Ким Наумович шокирован такой постановкой вопроса.
“Вы знаете, я даже в добрые советские времена никогда не получал денег с Армении. Потому что нельзя от любимой женщины требовать, чтобы она тебе еще и платила. Понимаете, это не по-мужски. И такое же точно у меня было отношение, когда мы делали “Матенадаран” (там были смешные деньги). Я никогда не рассчитывал и не рассчитываю до сих пор, что кто-то что-то мне должен дать в Армении. Вот меня в прошлом году наградили медалью Мовсеса Хоренаци, но там по ошибке написали, что мне дают эту медаль за мою деятельность переводчика. Дело в том, что в это время был праздник переводчиков. А я никогда в жизни не перевел даже одной строчки ни с русского на армянский, ни с армянского на русский. …Никакое правительство не обязано мне ничем вообще. Я не жду ничего. А если говорить откровенно, в тяжелые советские времена, когда мы все испытывали огромное давление этой идеологической машины, когда от нас требовали известно вам чего, и это каждый день мы должны были делать как журналисты, Армения меня спасла. Потому что когда я писал об Армении, я не писал о советской власти, я не писал о мудрой политике и слово КПСС ни разу не употребил и даже ни разу не употребил словосочетания “Советская Армения”. Я ухитрился этого не делать. И я считаю, что Армения меня спасла как личность. Она спасла мою совесть. Когда я писал об Армении, моя совесть была чиста. Что может быть еще выше? Поэтому когда говорят, вы то-то там это сделали для Армении… А что для меня Армения сделала? Спросите…”

Ну как возразить Киму Бакши, сказать, ну разве это дело, когда он и добраться-то до своей любимой Армении толком не может. Да он и сам не скрывает: “Кто-то меня привозит на каких-то самолетах бесплатно”. Значит, каждый раз приходится дожидаться оказии, чтобы приехать поработать и пообщаться с друзьями.
“Так получилось, что у меня в Москве не осталось никого. Коля Леонов, с которым я приезжал в Армению, умер. Второй мой друг уехал в Америку, очень крупный ученый мирового масштаба. …Я когда еду в деревню свою, думаю: вот бы Сос посмотрел, вот бы Овик увидел… У меня здесь друзья живут”…
“Здесь” для Кима Бакши значит очень много. В его сердце Россия и Армения прекрасно уживаются. В его последней книге в самые, казалось, неподходящие моменты его мысли перемещались в Россию, точнее, в родную, близкую его душе деревню Бояково под Тарусой, где “дождь хлестал в окно, то и дело слышались мокрые шлепки о стекло, как будто глухая осень наносила пощечины моему жилищу. …И в мире что-то ржаво скрипело…” Скрип этот благодаря Киму Бакши становится до боли узнаваемым. Так могут скрипеть только колеса истории. Истории, которую Ким Наумович столь бережно и вместе с тем изящно преподносит нам и миру на протяжении десятков лет. В его интерпретации свежеют краски манускриптов, оживает, становится ближе любое событие, обретают смысл детали. Ведь он не просто изучает нашу историю, он в нее… “ныряет”. Вот страница 265-я, второй абзац.
“Чем глубже ныряешь в историю, тем более рассеивается мрак. Начинаешь видеть, как люди жили-выживали, как продолжали любить, рожать, хоронить. Как жили монастыри, украшались рукописи, восстанавливались и строились церкви. …Чем глубже ныряешь, тем история становится все подробнее, все ближе к ушедшей жизни”.
По книгам Кима Бакши можно учить не только историю. Он помогает нам, как бы банально это ни звучало, лучше понимать самих себя и жизнь. Прививает нам умение отделять материальное от духовного, отдавая приоритет последнему. Вот уж действительно звучит банально. Но что поделать, если книга его чуть ли не “духовный трактат”, в который, что самое удивительное, веришь безоглядно. Попробуй пройти мимо, не задев никаких чувств, когда читаешь: “Особое дело — именно так, с верой рассматривать миниатюры в Евангелии. Это медленное духовное размышление. Вы-то знаете историю праздников и страстей Христовых, а тут художник предлагает вам свои образы. И то, что есть у вас в душе, и что было у него, сливается в едином порыве любви и веры”. Или: “Вообще, армянские рукописи, принадлежащие одному художнику, но разбросанные по библиотекам мира, я бы сравнил с сыновьями одного отца, вынужденными жить далеко от своей родины. Это гарибы, скитальцы, жертва рассеяния…”
Мыслей, изложенных Бакши, хватило бы на добрый десяток книг. Но он щедро одаривает нас, концентрируя их в одной книге. И эта концентрация прозрачных мыслей и чувств призвана сыграть очищающий эффект….Когда-то Ким Наумович писал об эффекте Байрона, “о внезапно вспыхнувшей у неармян и всю жизнь длящейся любви к Армении”, цитировал строки поэта: “Я изучил наречия другие, к чужим входил не чужестранцем я…” Думается, впору писать об эффекте самого Кима Бакши, найдя для его определения абсолютно точные формулировки. Эффекте, о котором сам Ким Наумович скорее всего и не задумывается. Он просто, без излишнего философствования (“не хочу разводить глубокую философию”) делает свое дело. Вот и сейчас (в октябре, значит), увидев уходящее солнце, заторопился. Времени в Ереване у него, как всегда, в обрез, а надо успеть и с рукописями поработать, и с друзьями повидаться. О нас, о концовке нашей беседы Ким Наумович загодя позаботился, предусмотрительно поместив в книге текст, наполненный лирическим настроением.
“…И закружилась голова от моих постоянных восхождений в Матенадаран и непрестанных спусков по этой лестнице — вверх, на небо, вниз, на грешную землю…
“…Да, счастье будет положить перед собой пусть даже один древний манускрипт: перевернуть начальные листы, вдохнуть знакомый запах пергамента и с нетерпеливым ожиданием увидеть изнанку миниатюры — обрадоваться даже изнанке, уже обещающей на другой стороне блеск золота, гармонию цвета… И вопреки этой красоте и радости, например, увидеть туманное лицо Христа, его скорбно сдвинутые брови, потемневшие глаза… Просто увидеть все это — такое счастье! И погрузиться в размышление. И не замечать, как с легким дрожанием текут минуты…”