Когда плачет Армен Джигарханян?

Архив 201119/02/2011

Самое страшное то, что мы не знаем, чего хотим
Представлять этого человека — дело лишнее. Одна из самых интересных личностей в советско-российском кинематографе. Вряд ли найдется тот, кто не слышал его мудрый и лукавый восточный голос. Он словно не стареет — его рассуждения о жизни полны поиска и движения вперед, что довольно часто старикам несвойственно. С журналистами он настолько демократичен, что я не стал готовиться к интервью, как школяр. Согласившись на произвольную беседу, Джигарханян начал эмоционально и иронически, а в итоге очень серьезно ответил на многие вопросы.
— Армен Борисович, что такое ваша семья сегодня?
— Как семья образуется и как она разлагается — сложный вопрос для меня. Имейте в виду мой возраст и мою профессию.
— Ваша семья состоялась?
— Формально — да. Впрочем, не знаю… Состоялась не состоялась — для меня этот вопрос еще не решен. Я все еще о чем-то думаю, о чем-то мечтаю. И насколько это осуществляется, думаю, никто не знает.
— Вы с женой лет сорок вместе! Это же надо столько “продержаться”…
— Видите, какое слово вы употребляете. “Продержаться” — это уже значит наказание… Мы прожили с женой вполне нормальную совместную жизнь. Что касается сегодняшнего формата нашей семьи… Я уже десять лет здесь, а моя жена в Америке — она там работает. Видимся мы с ней летом, я на два месяца туда езжу и на 20 дней — извините за выражение — на Кристмас (Рождество — Д.А.). Она в свою очередь приезжает в Россию… Так вот и живем. Мы такие люди. Мы с ней в том возрасте, когда о таких вот отношениях можно договориться “иначе”, чем это происходит, скажем, у молодежи, когда отношения неустанно нужно “закреплять”. Для меня, быть может, самое непонятное явление — это “самец и самка”, такие как их создал этот “бородатый дядька” — Бог. Хотя понимаю, что с этого все начинается — продолжение рода… А вот как дальше — не знаю. У меня, 75-летнего человека, на эти вопросы нет ответа.
— А были какие-то кризисы в ваших отношениях с женой, которые ставили вашу семью на грань катастрофы?
— Были. Очень много.
— Когда-то давно вы с женой Татьяной потеряли молодую дочь. После этого у вас не возникало желания кого-то удочерить или усыновить?
— Нет, не возникало. И это нельзя проанализировать… Как говорил мой товарищ: “Это не ваше собачье дело!” (Улыбается).
— Вы, волею судьбы бездетный человек, не стремитесь, как это делают многие в таких случаях, кого-то воспитывать, как своих детей? Например, кого-то из своего театра…
— Не дай бог! Я потеряю истину! Актеры моего театра влюбляются, женятся, у них появляются дети. Потом вижу — у них что-то “ломается”… Молча, тихо происходит это на моих глазах. Говорю как стра-а-а-ашный эгоист: это мое счастье, когда на моих глазах все это происходит, тогда из всего этого я узнаю больше, чем когда я узнавал жизнь, читая Чехова или Шекспира. Вот я до недавнего времени был убежден, что я вроде грамотный, “Ромео и Джульетту” 300 раз видел, 400 раз на радио записывал… Я вам не вру. Сейчас в нашем театре идет спектакль, и я из кабинета каждый раз, слушая его, понимаю, как много Шекспир узнал про людей. Я думаю, что лучше Шекспира о любви никто не смог написать. Он написал то, что, наверное, есть суть любви…
— Ответьте на такой сугубо философский вопрос: зачем мужчине женщина? Вообще!
— Это, извините за выражение, не наша компетенция. Например. У меня ноги болят, и я должен на ноги надевать специальные колготки, а я не могу нагнуться и надеть. Это на вопрос — зачем тебе женщина. Такова реальность жизни!!! Мне 75 лет, поэтому все в моей жизни прошло за 75 лет. И в результате я понял, что надо прибавить, а что надо убавить.
— А когда муж или жена говорят человеку творческой профессии: “я или твое искусство” — мол, выбирай…
— Я думаю, мы сейчас не решим этот вопрос… Если я слышу, что у кого-то в труппе проблемы, я должен вытащить 10 тысяч долларов и сказать: на, бери и давай завтра на репетицию, а сниматься (т.е. подрабатывать) не будешь.
— У многих людей творческой профессии, как говорится, часто “крыша едет от успехов”. У вас были ситуации соблазна и зазнайства?
— Наверное, нет. Я думаю, потому, что я просто умный. Я знаю, что все в этом мире временное. Учтите, мне 75 лет, и я прожил хорошую длинную жизнь. Я ничего не боюсь, не стесняюсь. Говорю вам честно. Конечно, было однажды, когда я заплакал и не спал, потому что я выяснил, что кому-то орден дали, а мне не дали. Но благодаря той ситуации я понял, что эти ордена никому не нужны. И мне в первую очередь.
— За какие вещи вам стыдно?
— Очень многие. Когда я знал и не сделал, когда я сделал, но не знал. Тем более потому, что мое дело — очень сомнительное…
— Кем бы вы стали, если бы не пошли в актеры?
— Единственное, кем бы я хотел быть — так, не серьезно, конечно, — врачом. И думаю, что это ближе всего к моей профессии, ближе всего к моему желанию. Я хочу понюхать все как есть. Мне всегда интересно, когда я попадаю в качестве пациента, как меня врачи хотят раскусить. Очень интересно за этим наблюдать и очень интересна талантливость человека. Это для меня самое удивительное. Ведь настоящие врачи — серьезные психологи. Поскольку мне 75 лет, я чаще встречаюсь с врачами. Я на них смотрю. Они смотрят на меня. Мы мысленно проникаем друг в друга и… начинаем узнавать, что такое сахарный диабет.
— Вы звезда, и многие врачи, наверное, перед вами комплексуют…
— Безусловно, поэтому я всегда пытаюсь упростить проблему. Например, я делаю вид, что сейчас рухну в обморок и т.д. Как говорится, с этим шутить не надо — тут надо сразу снимать штаны.

КАВКАЗСКИЙ ВОПРОС

— Будучи человеком кавказских кровей, как вы относитесь к событиям декабря 2010 года — к массовым столкновениям в Москве и Санкт-Петербурге футбольных фанатов и кавказской молодежи?
— Самое ужасное, что все это глупо. Это отсутствие какой-то элементарной культуры у этого народа или у этого города… Я знаю о многолетнем конфликте азербайджанцев и армян — он довольно серьезный, но тоже глупый. Однако там есть хотя бы мотивация. Хотя я считаю, что это очень глупо, так как люди живут рядом и обречены самой географией брать воду из одного арыка. Эти люди обречены так жить. Есть у великого армянского поэта Ованеса Туманяна одна история — “Капля меда”. Вот это про нас. Охотник со своей собакой после охоты идет к своей деревне. Около соседней деревни продают мед. Он говорит: давай я мед домой возьму. Продавец банку вытащил, и капля меда упала на пол. Кошка хозяина прыгнула, чтобы лизнуть эту каплю. А собака этого охотника набросилась на кошку. Хозяин ударил по голове собаку и началась в этой деревне Война. И эта Война называется “капля меда”. Мы все время сами провоцируем что-то…
— А вот вы сам как кавказец никогда не чувствовали дискриминации?
— Никогда этого не было!

ЗАГАДКА ЗАГАДОК — ТЕАТР!

— Три вещи, которые должен знать актер?
— Киноартист — это гены. Это проблемы, это боли, без них жить невозможно! И все-таки вывести какую-то общую формулу не могу.
— Чье кино вы больше всего цените?
— Я люблю большое кино. Я думаю, американское кино — очень сильное кино. Например, “Полет над гнездом кукушки”. Это хорошее кино, великое кино… Я сейчас забываю названия многих фильмов. Но они очень серьезные. Я так научен… или гены мои такие, наверное, но вот возьмите “Тайную вечерю” (показывает на репродукцию Да Винчи, висящую на стене его кабинета). Вот если я там себя нахожу, то мне это интересно. А бывают случаи, когда этого нет. Вот там нет (показывает на гламурную фотокартинку какого-то южного приморского городка) — и все!
Также мой организм откликается и на литературу. Я иногда читаю и знаю, что это произведение получило какую-то премию и что это лучшая книга года. А не идет — и все! Вот, например, приключенческую литературу не очень люблю. Детектив — иногда, если он на уровне Сименона. Где есть интересные человеческие характеры и взаимоотношения — ценно, а все остальное мне менее интересно. Это мое субъективное мнение. Я раньше читал много. Иногда читал до умопомрачения. Потом начали уставать глаза. Ну а потом профессия у меня такая, что я доигрываю все, дорисовываю все воображением.
— Какую книгу вы бы назвали настольной?
— В разное время жизни были разные книги. Все зависит от моего состояния и от хотения-нехотения. Моя первая книга, которая привлекла мое внимание, была сказка Гаршина “Лягушка-путешественница”. Это было мое первое потрясение в литературе.
— Театр под вашим руководством существует уже 15 лет. Все ли получается, как того хотелось изначально?
— Даже не знаю. Трудно порой сказать, что надо играть дальше, а что — не надо. Что самое выразительное в искусстве? Слово, поступок или нарушение этого правила. Искусство — это что? Кто-то из великих сказал, что молчание — это самая великая музыка. Пауза. Смоктуновский мог держать по полчаса паузу. Пауза — это кто такой? И так далее, и так далее…
— Что нового обещает ваш театр в 2011 году?
— “Театр времен Нерона и Сенеки” Э.Радзинского, “Пигмалион” Бернарда Шоу, гениальную пьесу Роберта Болта о двух королевах — “Королева, виват!” — пьеса о Марии Стюарт и о Елизавете. Это даже лучше Шиллера, на мой взгляд. Ну а вообще театру, как всегда, не хватает денег…
Дмитрий АЛЕКСЕЕВ,
“Московский комсомолец”, 18.02.2011 г.
(С сокращениями)