Кочаряны: сила слова и сила дружбы

Архив 201427/09/2014

Недавно исполнилось 110 лет со дня рождения одной из знаковых фигур армянской культуры ХХ века — Сурену КОЧАРЯНУ (1904-1979), имя которого было широко известно на всем пространстве советской страны.

Уроженец Тифлиса, он окончил в Москве известную армянскую студию и стал актером театра им.Сундукяна. Сыграл десятки ролей. С 1932 г. он целиком посвятил себя искусству художественного чтения. Исполнял “Илиаду” и “Одиссея”, “Давида Сасунского” и “Декамерон”, “Войну и мир” и Шекспира, “Крейцерову сонату” и Туманяна, “Витязя в тигровой шкуре” и “Шахерезаду” и другую классику. Композиции составлял сам, долго и тщательно работая над каждым литературным произведением. Его исполнение превращалось в феерический моно-спектакль, удивительный в своем пластическом выражении. Публика вслушивалась в слово Кочаряна, боясь произвести малейший шорох. Слово Сурена Кочаряна действовало на людей магически. Это был театр одного актера — великолепного актера-мастера. Говоря о Сурене Кочаряне, нельзя не вспомнить его сына Левона — личность во всех отношениях незаурядную. Левон Кочарян (1930-1970) известен прежде всего как близкий друг и соратник Владимира Высоцкого. О творчестве и жизни Сурена Кочаряна написано немало книг. Левон-Лева Кочарян упоминается во всех жизнеописаниях Высоцкого. Предлагаемые фрагменты из нескольких источников посвящены Кочарянам — отцу и сыну.

 

 

СИЛА СЛОВА

 

Кочарян ощутил силу слова рано, еще в гимназии, когда учитель армянского языка Беник-Вардапет заставлял его читать вслух всему классу. Он читал. Другие слушали его. Он вовсе не чувствовал себя посредником между гениями и кретинами — даже тогда, мальчишкой. Соученики могли и должны были прочесть те страницы сами, и все же, слушая его, они замирали с интересом. Значит, к “голому” тексту что-то прибавлялось? Может быть, изреченное и написанное слово воспринимаются разно? Кочарян размышлял об этом тысячи раз — со школьных лет.

Однажды его на всю жизнь поразил случай, произошедший в его родном старом Тифлисе. Приятели пригласили его на мальчишник тифлисских ремесленников. Собрались за городом, в долине. Конечно, вина и яства приготовлялись по всем правилам кавказского застолья. Вокруг уселись кожевники, портные, сапожники, плотники, жестянщики, кузнецы, столяры. Пили вино, говорили речи и тосты, желая друг другу добра и благополучия. И вдруг тамада обратился к одному из сидящих:

— Ашот, встань и отойди от стола.

Тот, к кому обратил тамада свою просьбу, повиновался.

— Что это значит? — шепотом спросил Сурен у своего спутника. — Чем провинился этот человек?

— Слушай и молчи. Узнаешь.

Тамада встал и произнес тост за успех ремесла каждого из гостей:

— Пусть не ослабеет правая рука наша, и будет у нас достаток и благоденствие. Выпьем, друзья, за наше дело!

Все выпили.

— Ашот, можешь вернуться к столу! — крикнул тамада.

— Ну, объясни же мне, в чем дело? — настаивал Сурен.

— Ашот — гробовщик. Нельзя с ним пить за правую руку, за процветание профессии. Понял теперь?

Кочарян понял. И поразился беспредельной вере простых, может быть, малограмотных людей в силу слова, вере в то, что изреченное слово может иметь силу закона!

 

* * *

Кочарян часто вспоминал бабушкины песни и сказки. Он не мог дождаться конца очередного сезона в театре, чтобы отправиться по Армении, по деревням и селам, выискивать стариков и старух, умеющих сказывать сказки и легенды. Оказалось, в различных районах страны говорят на разных диалектах. Следовало всерьез заняться армянским языком со всеми его наречиями и тонкостями. Без дотошного изучения языка карьера невозможна.

После одной из таких поездок Кочарян отправился к профессору Ереванского университета Грачья Ачаряну, известному языковеду, литературоведу, основоположнику научной армянской диалектологии, и предложил ему устроить… совместный концерт. Грачья Акопович посмотрел на молодого человека с изумлением.

— Но я же не актер, помилуйте!

— Актерские обязанности я возьму на себя, — сказал Сурен. — Вы расскажите о наших национальных диалектах, а я буду их иллюстрировать со сцены. Хотите — прочту на любом диалекте монолог Гамлета или Отелло? Или даже Сирано де Бержерака? Да и мои товарищи по театру, я уверен, не откажутся.

Ачарян задумался, но потом согласился. “Вечер диалектов” состоялся. Вначале профессор Ачарян, стоя у карты Армении, показывал и рассказывал, где, когда и на каких диалектах говорил армянский народ. А потом Кочарян и его товарищи показывали отрывки из пьес и спектаклей. Вечер имел большой успех и несколько раз повторялся.

 

* * *

Отмечалось трехлетие со дня смерти Ованеса Туманяна. Сурен часто бывал в доме Туманянов. Вместе со вдовой Ашхен Ивановной обсуждали они программу вечера памяти Туманяна. В беседах участвовала и младшая дочь Ованеса Тадевосовича — Тамара, студентка архитектурного факультета. Она утверждала, что “Маро” — юношеское произведение восемнадцатилетнего поэта — довольно слабо, и предлагала читать другие вещи. А молодой Егише Чаренц, напротив, утверждал, что поэма гениальна, и настаивал на ее включении в программу вечера. Кочарян решил усилить звучание поэмы музыкой и прочел ее под звуки восточного умаюна. Аккомпанировал знаменитый кяманчист-виртуоз Саша Оганезашвили. Партнеры делали свое дело отлично. Но чувство помехи друг другу не проходило. Чтобы проверить свое ощущение, Кочарян посадил музыканта за пределы поля зрения слушателей. Стало еще хуже: любопытство публики по поводу того, где же скрывается аккомпаниатор и откуда он знает, когда ему вступать, совсем испортило дело. Нет, положительно не требовалась музыка для простой, безыскусной “Маро”, для трагической “Маро”, где должна звучать человеческая боль.

Туманян стал для артиста первым решающим толчком к новой жизни в искусстве. “Если бы не было Туманяна, не было бы и чтеца Кочаряна”, — не раз говорил Сурен Акимович. Писатель и актер шли рядом всю жизнь.

 

* * *

В 1934 году Кочарян потерял мать. На другой день после похорон предстоял очередной концерт. В программе — рассказ Туманяна “Гикор”. Кочаряну казалось, что его личное горе поможет усилить драматизм повествования. Он вкладывал свои чувства в слова Туманяна. Но успех оказался противоположным: “Гикора” приняли не так взволнованно, как обычно. Пришло еще одно открытие: оказывается, чувства актера могут не помогать, а мешать художественному воплощению и слушательскому восприятию литературы, если твоя собственная боль или грусть остались в “натуральном”, “непереработанном”, творчески не переплавленном состоянии.

Вскоре после кончины матери пришла новая беда: тяжко болел его старший друг — Егише Чаренц, чьи строки он нередко читал своим слушателям. Сурен навещал друга. Больной метался, просил морфия. Кочарян умолял Чаренца не делать укол. Тот соглашался и пообещал, что выкинет морфий в окно, если Сурен будет читать ему туманяновскую поэму “Маро” — Чаренц мог слушать ее без конца. Сурен дал слово читать весь вечер, и поэт действительно выкинул коробку с ампулами в окно. Артист прочел “Маро” четыре раза подряд. Но Егише не мог успокоиться, уснуть, снова стал метаться и требовать укола. Настала ночь, и лил проливной дождь. Друзьям поэта пришлось искать выброшенную коробку в темноте, под окнами.

 

* * *

6 ноября 1942 года фронтовую бригаду — а в ее составе находился и Кочарян — разместили на ночлег в блиндаже командования. Трудный день с несколькими концертами остался позади. Теперь артисты отдыхали, собирались послушать по радио торжественное собрание из Большого театра, а потом по-фронтовому отметить годовщину Октября.

Актеры, разморенные теплом, уже боролись с дремотой, когда раздался зуммер полевого телефона и чей-то далекий, заглушенный воем метели голос попросил дать концерт для связистов: “Мы находимся на боевом посту, но очень хочется послушать артистов!..

Актерам объяснили: связисты сидят далеко в горах, в километре один от другого, в единой цепочке телефонной связи, охраняют линию и обеспечивают ее исправность. А концерт надо давать по телефону.

И начался необыкновенный концерт, когда микрофоном служил раструб полевого телефона, а “рампой” — многокилометровый тоненький провод, затерянный где-то в горах и в пурге. Но тем острее ощущали актеры волнение и ответственность. Они поздравили связистов, а потом читали им рассказы, пели песни.

По линии можно было вести одновременно несколько разговоров: в стихи советских поэтов, в мелодии композиторов врывались временами короткие, резкие слова приказов. Но это был военный концерт, и шел он по-военному, по-фронтовому. Кочарян читал Шекспира. “Трубка дрожала в руках вместе с дрожью сердца, — вспоминал он, — и, наверное, шевелились волосы на голове, когда артист пением или словом заклинал бойцов отстоять Родину, отомстить врагу”.

Связисты в горах, закутавшись в огромные тулупы, надвинув шапки-ушанки, молчали. Но их молчание звучало красноречивее слов.

 

* * *

В 1965 году Кочарян отправился в поездку по странам Ближнего Востока — в Сирию и Ливан. Когда самолет из Москвы приземлился в Дамаске, артист сразу попал в жаркие объятия армян, истосковавшихся по Родине. Они сопровождали его повсюду — за машиной следовал кортеж многих машин. В кафе, где он завтракал, женщины подносили ему грудных детей: “Пусть они подышат твоим воздухом, воздухом Родины”. Люди заговаривали с ним, чтобы послушать родной язык. Одни стремились зазвать артиста в свой дом и непременно накормить его — таких было сотни, и невозможно было все съесть и все выпить даже при завидном здоровье и застольном умении Сурена Акимовича. Другие дарили ему на память различные вещи — ну хотя бы кожаную плетку, в рукоятке которой спрятан кинжал. Но подлинный “рекорд” энтузиазма поставил в те сорок пять дней пребывания артиста на Ближнем Востоке бейрутский патриот, золотых дел мастер Акоп Кюлоян. Воспользовавшись опубликованной Кочаряном композицией романа “Раны Армении”, он… выучил ее наизусть и сам читал армянским слушателям. Концерты Кочаряна, даваемые на армянском языке, производили магическое действие на слушателей. Многие, слыша давно забытый настоящий родной язык, плакали. В Бейруте с одним из слушателей случился обморок. На призыв Абовяна в “Ранах Армении” беречь родной язык в ответ раздавались рыдания.

 

* * *

Имея немало программ на материале армянской литературы, Кочарян задумал еще одну — литературный концерт из произведений Нар-Доса.

Артиста часто не удовлетворяла только литературная ткань произведения. Ему хотелось проникнуть как можно глубже в тот жизненный материал, каким владели, какой отражали избранные им авторы. В одном из рассказов Нар-Доса “Как излечили” повествуется о душевнобольной девушке. И Сурен отправился в Иджеванский дом умалишенных.

И вот он в доме скорби. Вместе с врачами обходит палаты, с робостью поглядывает на больных. Один из них неожиданно стал умолять незнакомого пришельца о помощи. Он хотел бежать из своей палаты.

— Умоляю, скажите, чтобы меня убрали отсюда!

— Но почему же? — осторожно спросил артист.

— Посмотрите, что делает со мной этот изверг, сосед по койке: я весь в крови, нет живого места, всю ночь он кусает меня, рвет мое тело!..

Кочарян с содроганием подумал, какие страшные вещи творятся в клинике. Врач пришел ему на помощь. Он сделал успокаивающий жест рукой и, обратясь к больному, сказал:

— Покажи.

Тот, продолжая всхлипывать и стонать, откинул одеяло, и Кочарян увидел… абсолютно невредимые, без единой царапины его живот и ноги.

* * *

Однажды Кочаряну пришлось давать концерт в старом, неприспособленном клубе. На сцене не оказалось ровным счетом ничего: ни спасительного рояля, ни стула или стола, ни даже освещения — один только переносной колпак над суфлерской будкой да лампа-”молния”. Артист подошел к будке. Света оказалось недостаточно. Лампа стояла на полу, ее желтый свет не достигал лица артиста. Тогда мелькнула идея: а что если сесть? Сесть прямо на будку и попросить осветить себя двумя лампами с обеих сторон?!

В тот день он впервые прочел свой концерт сидя и закрепил такую мизансцену навсегда. Будку, конечно, в дальнейшем заменило удобное кресло. Артист назвал его своей сценой на сцене. Оно давало необходимое ощущение покоя.

Но своя сцена должна иметь и свой занавес. Несколько позднее выяснилось, что занавес всегда находится при нем и даже… на его собственном лице — его очки. Они блестели в свете прожекторов, бликовали, мешали зрителям увидеть глаза актера, а без зрительного контакта не возникал и контакт творческий. И вот однажды, удобно усевшись в кресло и неторопливо оглядев зал, Кочарян резким и четким движением снял очки и, громко щелкнув дужками, положил их в карман. Занавес распахнулся…

 

* * *

“Давид Сасунский” Кочаряна прожил на концертной эстраде ровно сорок лет — со дня премьеры концерта до самых последних дней артиста. Не менее тысячи раз исполнялось сказание на сцене. Около миллиона людей услышали его. Сорок лет… Однажды во время выступления Кочаряна на кораблях Тихоокеанского флота моряки спросили артиста: “Неужели не надоедает вам читать одну и ту же программу из года в год?!” Артист улыбнулся. Не бывает у настоящего художника, не бывало и у Кочаряна “одной и той же программы”. Каждое исполнение — иное. Каждый раз, оставшись наедине с публикой, придавал он героям рассказа новые черты и оттенки, да и самому рассказчику — тоже. Поначалу, в конце тридцатых, потом в сороковые и пятидесятые годы Кочарян рассказывал o своем Давиде, переполненный накалом кровавых поединков сюжета, светясь огнем любовных сцен. На склоне лет пришло отстраненное отношение к любимым героям, а наивысшего накала душевное горение достигло в финале повествования, в мольбе Мгера-младшего, когда он вместе с конем Джалали скрывается в символической черной скале. Слушателей эта концертная работа артиста поражала. Они входили в нее не сразу, но, войдя, не хотели расставаться с героями и самим рассказчиком, совершившим для них чудо перевоплощения слова в реальные картины — чудо почти гипнотической силы. “…И к удивлению своему я даже обнаружила, — писала одна из слушательниц, — что Вы вроде держали меня под гипнозом — словно колдовство какое-то! Я заметила вдруг, что невольно повторяю ваши улыбки, позы, наклоны головы, перенося на себя всю выразительность эмоций!”

 

* * *

У Сурена Акоповича — премьера. Он читает “Декамерон”. Кочаряновский “Декамерон” появился не вдруг: артист трудился над концертным вариантом новелл Бокаччо с перерывами восемь лет. В исполнении этого произведения особенно ясно было видно отличие искусства Кочаряна от искусства обычного чтеца. Артист так виртуозно и разнообразно владел голосом, мимикой, жестом, что минутами казалось, будто ты присутствуешь не на литературном концерте, а на театральном спектакле. Перед слушателями возникали десятки различных, глубоко индивидуализированных образов, начиная с образа самого Бокаччо, и люди в зале забывали, что на эстраде один человек, почти неподвижно сидящий в кресле. Перед нами возникали образы не только мужчин, но и женщин, и никому не казалось странным или смешным, что актер, мужчина, немолодой человек изображает молодых и прекрасных женщин. Вершиной голосовой виртуозности артиста была сцена в новелле об исповеди. Ревнивый муж, не желая быть узнанным женой, говорит, положив в рот камушки. Кочарян, разумеется, не брал в рот камушков. Но это понималось только потом — так до неузнаваемости менялось звучание его голоса. Вот он безмолвно, не произнося ни единого слова, показывает шушукающихся женщин, для чего быстро проводит несколько раз собранной в щепоть рукой от губ к уху и обратно; вместе с рукой двигаются и глаза. Создавалась иллюзия неслышимой беседы кумушек-сплетниц. При рассказе о пьянстве Тофано лицо артиста тупело, губа отвисала, человек на сцене казался мертвецки пьяным. Таких примеров можно привести множество. Литературовед и критик А.Поль высказал интересную и, очевидно, справедливую мысль о близости южного темперамента Кочаряна с темпераментом итальянцев, о многовековых связях искусства Армении со средиземноморской культурой. Эти обстоятельства в известной мере определили полнокровность художественной ткани сценического повествования и, возможно, помогли ему передать слушателям торжество светлых и здоровых радостей жизни, которыми так полны новеллы “Декамерона”. 

НА БОЛЬШОМ КАРЕТНОМ…

…Как-то в конце 1955 года Анатолий Утевский привел на Большой Каретный своего коллегу по факультету Левона Кочаряна, который к этому времени уже заканчивал юрфак. Посидели, попили чайку и спустились этажом ниже, к Крижевским. Так Левон Кочарян познакомился с Инной. Кочарян все чаще и чаще стал бывать в этом доме и в 1958 году поселился здесь навсегда. Инна Крижевская стала Инной Кочарян. А их трехкомнатная квартира N 11 стала главной квартирой в этом доме на Большом Каретном переулке.

Дом Кочарянов — гостеприимный, хлебосольный, душевный, открытый для всех — обладал удивительным притяжением. Кочарян был всем и отцом, и старшим братом, и другом. К нему тянулись нуждающиеся в помощи, тепле и поддержке.

Михаил Туманишвили: “Это был родной дом, куда мы могли прийти когда угодно и с кем угодно. И мне всегда было жалко жену Левы — Инну Кочарян. Ведь на ее плечах лежали заботы о всей нашей банде. Дом был абсолютно открытым — с утра до вечера. Ей было, конечно, очень трудно — всех нас и накормить, и приютить, и со всеми справиться. Ведь были времена, когда мы встречались там почти ежедневно”.

И даже после рождения у Кочарянов в 1963 году дочери Оли вся компания продолжала у них собираться. Там постоянно кружил поток самых разнообразных людей: актеры, милиционеры, начинающие писатели, юристы, художники, режиссеры, офицеры, врачи, спортсмены, космонавты, каскадеры, какие-то совсем иные люди, о роде занятий которых никто не спрашивал.

Через десять-пятнадцать лет большинство из посетителей квартиры Кочарянов станут незаурядными и выдающимися творческими личностями, гордостью отечественной культуры. Вот самый краткий список “круга Кочаряна” из книги А.Утевского “На Большом Каретном”: “Лева подружил нас с режиссерами Иваном Пырьевым, Эдмондом Кеосаяном, Алексеем Салтыковым, Алексеем Габриловичем, Михаилом Туманишвили, Алексеем Сахаровым, поэтом Григорием Поженяном. Здесь бывали актеры Кирилл Лавров, Олег и Глеб Стриженовы, Анатолий Солоницын, Семен Соколовский, Владимир Лапин, Нонна Мордюкова, Людмила Гурченко, писатель Юлиан Семенов. Всех нас, несмотря на разные профессии, интересы, характеры и возраст, объединяло нечто общее. И лучше всего об этом говорил, а позже писал сам Высоцкий”.

И артисты, и юристы —

Тесно держим в жизни круг,

Есть средь нас жиды и коммунисты,

Только нет средь нас подлюг!

Здесь ценилось не служебное или жизненное благополучие, которого не было у большинства, но желание помочь, мужество, непременная порядочность между собой и в отношениях с женщинами, умение держать себя с достоинством при любых обстоятельствах и в любом окружении, умение дать отпор хаму или подлецу. Это была атмосфера, в которой формировался Высоцкий. Иногда он по нескольку дней жил у Кочарянов, когда Евгения Степановна уезжала к мужу. Именно на кочаряновском магнитофоне “Днепр-10” и были сделаны первые записи будущего поэта.

Будучи старше Высоцкого на восемь лет, Кочарян был не просто примером для подражания, он опекал Володю и был его другом. Сегодня это имя известно лишь тем, кто занимается изучением биографии Высоцкого или по крайней мере знаком с соответствующей литературой. Между тем, по единодушному признанию всех, кто его знал, Кочарян был необыкновенно талантливым человеком. По выражению М.Туманишвили, “Лева — человек громадной эрудиции и сильного концентрирующего начала”. Он превосходно знал литературу, кинематограф, музыку, на съемках водил танки, показывал изумительные фокусы.

В.Акимов: “Кочарян мог и умел делать ВСЕ: промчаться на лошади, водить танк, впервые сев в него, вывести теплоход из порта, шить, играть на гитаре, петь, драться, если иного способа защитить кого-либо не было”.

Анатолий Утевский вспоминал: “Круг Левушкиных знакомств был весьма пестрым, полярным и многоплановым. Некоторые его приятели составляли далеко не самую интеллектуальную часть его общества. Скорее, они примыкали к криминогенной, авантюрной его части. Со многими из них я был знаком. Кое-кого знал и Володя, которому тогда весьма импонировал их авантюрный образ жизни, возможность разными путями легко зарабатывать деньги и так же лихо, с особым шиком и куражом прокутить их. Днем они занимались какими-то сомнительными делишками, а вечером собирались в модных тогда ресторанах “Спорт”, “Националь”, Астория”, “Аврора”. Эти ребята, несмотря на принадлежность к блатной среде, были фигурами весьма своеобразными, добрыми по своей натуре и обладавшими чертами справедливых людей. Авторитет Левы был у них огромен”.

Юлиан Семенов: “Левон был душой Москвы тех лет. Его знали и любили люди разных возрастов и профессий: грузчики, писатели, кондукторы трамваев, жокеи, актеры, профессора, летчики — он обладал великолепным даром влюблять в себя сразу и навсегда”.

Кочарян некоторое время поработал в Московском уголовном розыске, позже окончил Высшие операторские курсы и ушел в кинематограф. Вскоре стал на “Мосфильме” незаменимым вторым режиссером — “первым среди вторых”, причем начал с ассистента режиссера у самого С.Герасимова в “Тихом Доне”. Позднее всегда покровительствовал своему младшему другу: Левон работает на картине “Увольнение на берег” — Высоцкий снимается в этой картине, Левон работает на “Живых и мертвых” — Высоцкий снимается…

Интересны воспоминания Светланы Светличной (кстати, родившейся в Ленинакане): “В 1965 году Высоцкий снялся у Эдика Кеосаяна в “Стряпухе”. Мне кажется, что он снимался не для того, чтобы была еще одна кинематографическая роль. Просто Эдик Кеосаян с Левой Кочаряном, видно, договорились его занять, чтобы Володя не чувствовал себя одиноким, ненужным, забытым”.

 

* * *

Левон Кочарян скончался от рака в 1970 году. Тяжелая болезнь изменила отношения друзей. Высоцкий ни разу не навестил смертельно больного друга ни дома, ни в больнице…

Михаил Туманишвили: “Когда он попал в больницу, мы не просто приходили и навещали — мы его похищали… То домой, то в шашлычную… А Лева спрашивал: “А где Володя?” А Володя в больницу так и не пришел. Лева жутко переживал это… “Эдмон Кеосаян: “Кочарян болеет месяц, два, три — Володя не приходит. Однажды Лева мне говорит: “Знаешь, Володя приходил. Принес новые стихи, потрясающие!” И начал мне про эти стихи рассказывать. А Володя ведь не был в больнице, просто кто-то принес эти стихи, а Лева сказал, что Володя приходил. А в конце громадный Лева весил, наверное, килограммов сорок. И вот однажды он мне говорит: “Хочу в ВТО! Хочу и все!” Поехали, сели за столик, заказали. Смотрю, проходят знакомые люди и не узнают его. Леву это поразило: “Слушай, Кес, люди меня не узнают. Неужели я так изменился?!”

Не было Высоцкого и на похоронах, где собрались все их друзья по Большому Каретному. О.Савосин вспоминал: “Кочарян умер в 70-м… Вы знаете, что на Высоцкого ребята очень обиделись? Он же не был на похоронах Левы… И, честно говоря, не думаю, что это произошло потому, что Володя зазнался… Это я заметил абсолютно! Но с его занятостью, с неожиданными поворотами в жизни — все могло быть. Но тогда мы немного отдалились друг от друга”.

Поминки на Большом Каретном. Большая квартира не вместила всех, кто пришел помянуть Левона Кочаряна, люди стояли на лестничной площадке, даже на лестнице. Высоцкого не было… Эдмон Кеосаян: “Лева умер. Володя на похороны не пришел. Друзья собирались в день рождения и в день смерти Левы. Повторяю, я — человек восточный и очень ценю эти жесты. Володя в эти дни не приходил на Большой Каретный, и я долго не мог ему этого простить. И избегал встречи с Володей, даже когда бывал на спектаклях в Театре на Таганке. И вдруг мы столкнулись в коридоре “Мосфильма”. Володя спрашивает: “Кес, в чем дело? Скажи мне, в чем дело?” — “Сломалось, Володя… Я не могу простить — ты не пришел на похороны Левы. Я не могу…” — “Ты знаешь, Кес… Я не смог прийти. Я не смог видеть Леву больного, непохожего… Лева — и сорок килограммов весу… Я не смог!..” Вы знаете, Володя был очень искренним, и все его слова были его собственные. Не сразу, через некоторое время, я все же понял Володю и простил…”

Сам Высоцкий часто рассказывал на концертах о своем друге, об истории создания знаменитых песен из Каретного цикла, а в конце добавлял: “Нет хозяина этой квартиры, нет Левы Кочаряна… Он успел снять только одну картину как режиссер — “Один шанс из тысячи”… Он его поймал и быстро умер. Он успел немного. Он жил жарко — вспыхнул и погас — мгновенно”.

Валерий Нисанов вспоминал: “Однажды Володя зашел ко мне домой — это было в конце мая 1980 года. А у меня на стене фотографии, на одной из них я снят вместе с Левой Кочаряном. Володя остановился перед этой фотографией и долго-долго смотрел. Не знаю, что когда-то между ними произошло, но у Володи вдруг началась истерика, самая настоящая, со слезами…”


На снимках: очередной сбор друзей в доме Левы Кочаряна (кружком отмечены Высоцкий и Марина Влади); дом на Большом Каретном; Ю.Гагарин и Л.Кочарян во время съёмок телепередачи »Голубой огонёк»; Сурен Кочарян в своей стихии.

Подготовила