Каппель и Гай

Архив 201002/11/2010

Недавно на российские экраны вышел фильм “Адмиралъ” о жизни адмирала Александра Колчака и белогвардейском движении. Песенка старая, только на иной лад: белые хорошие — красные плохие. Однако по фильму получилось, что настоящий герой среди белых один — генерал Каппель (снимок слева). Впрочем, судя по документам, смельчаком Каппель был действительно отменным. Владимир Каппель был русским военачальником, одним из руководителей Белого движения в Сибири. Создал самую надежную и боеспособную воинскую часть армии Колчака — Волжский (“Каппелевский”) корпус.

Одержав ряд блестящих побед, становится одним из самых знаменитых белых генералов. “Коронному” внезапному фланговому маневру Каппеля большевики ничего не могли противопоставить. Он бы мог дойти до Москвы, и кто знает, может быть, история приобрела бы совсем иной ход, если бы в 1918 году его не разгромила под Симбирском 29-я стрелковая дивизия под командованием знаменитого красного командира Гая (Гайк Бжшкян, снимок справа). О противостоянии Гай — Каппель — один из эпизодов вышедшего недавно романа писателя-историографа Валерия Поволяева “Если суждено погибнуть”. Сама книга посвящена жизни и борьбе генерала Каппеля. И хотя исторические события облачены в романе в художественную форму, они передают атмосферу тех лет с документальной точностью. Фрагменты из романа, где противостоят друг другу Гай и Каппель, публикуются ниже.

…Мимо Каппеля верхом на лошади пронесся Синюков, взлетел на мост, за ним поскакало еще несколько всадников, он занимался теперь разведкой, старался наладить это дело, — через несколько минут полковник развернулся и направил коня вниз с моста.
— Владимир Оскарович, в городе уже находится красная конница, передовой отряд Гая, — доложил он, подскакав к Каппелю. — Вот-вот Гай войдет в центр.
— Разворачивайте пушки, — приказал Каппель, — ударьте всеми стволами по юго-западной части города — красные наступают оттуда.
Через несколько минут на берегу загрохотали пушки. Каппель стоял у самой кромки воды и смотрел на город; обычно спокойное лицо его нервно дергалось, он покусывал губы, иногда подносил к глазам бинокль, но тут же опускал его — все и так было хорошо видно. И хотя глаза у Каппеля были сухие, Вырыпаеву вдруг показалось, что командующий плачет, только плач этот внутренний, беззвучный, его никто не слышит, а показное спокойствие — обычная маска, внутри же у него все кровоточит…
— Мне кажется, я сегодня последний раз в жизни вижу Волгу, — прокричал Каппель между двумя гулкими залпами пушек Вырыпаеву, — мы никогда сюда не вернемся.
— Полноте, Владимир Оскарович, откуда такие мрачные мысли?
— Мы просто не сможем сюда вернуться.
* * *
…В городе действительно были красные. Гай, лихо размахивая саблей, украшенной каменьями, чертом носился по симбирским улицам, за ним грохотали подковами кони охраны, она у Гая состояла человек из двадцати, не меньше.
— Храбрецы мои! — призывно кричал Гай на скаку и вновь размахивал саблей.
Он искал, где находится городской телеграф, и не мог найти — запутался в улицах. Неожиданно под ним споткнулся конь, и Гай чуть не вылетел из седла, но удержался, резко натянул поводья, остановил коня, спрыгнул на землю и опять лихо закрутил саблей над головой:
— Автомобиль мне!
Гай, как и многие фронтовики, верил в приметы: если под ним споткнулся конь, то на этого коня в течение дня уже не садился — могла случиться беда. Лучше всего — коня сменить.
Вот Гай и менял. Коня — на автомобиль. Автомобиль — на коня. Затем одного коня на другого…
* * *
…Через пять минут он уже мчался в открытом автомобиле, стоя рядом с водителем, в роскошной белой бурке, в черкеске, с Георгиевским крестом на груди — Гай отказывался снимать старые награды — и размахивал над собой дорогой саблей.
Ему во что бы то ни стало нужно было выполнить задание Тухачевского, найти телеграф и отправить телеграмму в Москву.
За машиной галопом, громыхая, оскальзаясь на камнях, неслись два десятка всадников — охрана Гая. Зрелище было внушительное.
Наконец Гай отыскал телеграф, машина противно заскрипела тормозами, окуталась дымом, и Гай, чихая, выскочил из нее.
Перемахивая сразу через две ступеньки, влетел в теплый, почему-то пахнущий сухой травой зал телеграфа и стукнул рукоятью сабли о деревянную стойку, на которой посетители заполняли бланки телеграмм.
— Главного телеграфиста ко мне!
На крик явился почтенный старикан, похожий на железнодорожного кондуктора, с серебряным рожком, болтающимся на плече — старикан плохо слышал и прикладывал эту дудку к уху, если же ему ничего не надо было слышать, он за рожок даже не брался, пучил глаза на собеседника, и ничего не произнося в ответ, вяло размахивал руками. Славный был старикан.
Поскольку Гай был обвешан оружием с головы до ног — из-под бурки высовывалась не только диковинная, посверкивающая красными и синими каменьями сабля, но и два маузера, — старикан немедленно приставил дудку к уху:
— Слушаю вас, ваше высокопревосходительство!
Обращение было не по чину, в Красной Армии таких слов не существовало, но Гаю понравилось, и он важно поскреб рукою щеку:
— Значит, так! Немедленно отправьте телеграмму в Москву. Товарищу Троцкому от товарища Тухачевского. Пиши, старик, текст.
Старикан пальцем позвал к себе шуструю девчушку с носом-кнопочкой — то ли помощницу, то ли уборщицу, — ткнул начальственно в лист бумаги:
— Пиши!
Гай достал из кармана галифе клочок вырванного из тетради листа, на котором заранее был начертан текст, расправил его.
Через десять минут в Москву была отбита телеграмма: “Задание выполнено. Симбирск взят. Тухачевский”.
На окраинах города еще шли бои, стрельба была сильной, пули залетали даже в центр Симбирска и, обессиленные, с чмоканьем шлепались в пыль, взбивая тугие облачка; сквозь полосы черного дыма пыталось проглянуть солнце — это светилу не удавалось.
Гай не удержался, дал телеграмму и от себя, переплюнул командарма Тухачевского — телеграмму отстучал самому Ленину. “Взятие вашего родного города — это ответ за одну вашу рану, а за другую рану будет Самара”.
Любил Гай Дмитриевич эффектные ходы.
…Телеграмма Тухачевского, которую отбил Гай с городского телеграфа, была переслана Троцкому в штабной вагон.
* * *
…Когда поток беженцев, идущих через мост, поредел, а на противоположном берегу появились разъезды Гая и по настилу защелкали пули, Каппель приказал один из пролетов моста взорвать.
…Пролет приподнялся, в воздухе распался на несколько частей, в сторону полетели доски, кирпичи, выдранные железные крючья, листы железа, которыми были окованы истончившиеся места, сама ходовая часть, и пролет лег в воду.
…Лицо у Каппеля было спокойным, странно неподвижным — не лицо, а маска, можно было только догадываться, что творится у этого человека внутри, он поискал глазами Вырыпаева, не нашел и скомандовал тихим, внезапно сделавшимся совершенно естественным голосом:
— Отходим!
Так паршиво, как чувствовал себя Каппель сейчас, он не чувствовал давно — даже когда был ранен на фронте и болтался между небом и землей, не знал, удастся выжить или нет — и то ему не было так плохо.
* * *
…Наряженные в полную уланскую форму, конники лихо выделывали кренделя перед сбившейся в кучки любопытствующей публикой, пулеметчики волокли за собой тяжелые “максимы”, поставленные на железные колеса, пыхтели, обливались потом, помогали себе уланскими пиками, втыкая древки в расщелины между булыжниками.
Довольны были все, кроме пулеметчиков.
Когда оркестр смолк и войска выстроились на главной площади Симбирска, Гай выехал вперед на коне, взмахнул привычно рукой.
— Храбрецы мои! — произнес он растроганно, благодарно, поправил на груди Георгиевский крест и оглядел своих конников повлажневшими глазами.
Волнение сдавило ему горло. Гай закашлялся, речь продолжил по-армянски, потом перешел на русский язык, с губ соскакивали скомканные, невнятные, картавые слова, и он снова перешел на армянский. Голос его окреп, сделался звонким, горячим. И хотя никто из собравшихся не знал армянского языка, все понимали Гая. И страстно аплодировали, когда комбриг закончил говорить.
Потом площадь взорвалась в едином ликующем крике:
— Гаю — ура!
* * *
Через два дня в городе начались грабежи: те, кто брал штурмом Симбирск, решили пощупать, какие яички несут здешние курочки. Конники Гая, которых можно было узнать за версту по красно-синей форме, также не устояли перед соблазнительной возможностью пощипать горожан.
Тухачевский немедленно издал приказ: “Отдельно шатающихся мародеров арестовывать и расстреливать без суда; в городе должен быть водворен строжайший порядок”. Среди тех, кто попал под дула расстрельной команды, были “красные уланы”, протянувшие руки к чужому барахлу. Провинившиеся не верили, что их, героев штурма Симбирска, могут расстрелять. В конце концов, за них заступится сам Гай.
Но Гай заступаться за них не стал: он все хорошо понимал и к таким вещам, как мародерство, относился с брезгливостью.
В течение трех дней Тухачевский расстрелял более ста мародеров, одетых в красноармейскую форму, — действовал он беспощадно.
…Ленин прислал Тухачевскому благодарную телеграмму: взятие Симбирска было для него что манна небесная, лучшее лекарство — Ильич после этого стал стремительно поправляться; послал ли он ответную телеграмму Гаю, историки не ведают. Скорее всего, послал — Ленин был человеком вежливым.
Подготовила