“Какую я построил стену для Эриванской крепости!”

Архив 201725/02/2017

Памяти Степана АНДРАНИКЯНА

16 февраля ушел из жизни народный художник Армении Степан Андраникян — не дожил до своего 90-летия всего полгода. Живописец, он много лет посвятил армянскому кинематографу. Был художником-постановщиком десятков картин, в т.ч. таких киношедевров, как «Тжвжик», «Мы и наши горы», «Цвет граната». Много лет руководил анимационной группой «Арменфильма». Степан Андраникян трепетно готовился к своей юбилейной выставке и к выпуску альбома. Конечно, выйдет альбом, пройдет и выставка, но, увы, не будет замечательного, всеми любимого Степана Андраникяна – Степ-Анда. «НВ» также готовилась к его юбилею и загодя подготовила статью, которую и предлагаем читателям.

 

Искусство Степана Андраникяна – Степ-Анда видели миллионы. Видели, ценили, подсознательно восторгались или не восторгались, а может быть, не фиксировались особенно. Такова судьба всех художников кино, наверное. И чем лучше они работают, чем органичнее экранное изображение, тем зритель меньше думает о художниках. Их всех вплоть до режиссеров затмевают артисты. Досужему зрителю и в голову не приходит, как велик их вклад в конечный продукт. О Степане Андраникяне и говорить нечего.

Он художник, соавтор более тридцати армянских фильмов. От шедевров до прочих и разных.

Начинал он свой путь в жизни и в искусстве далеко не стандартно. Не по принятой модели. Родители — уроженцы Западной Армении: мать из Карса, отец из Битлиса. Встретились намного позже уже в России, в Майкопе. Отцовского отца — деда — турки зарезали на глазах мальчика, которого потом спасли русские солдаты. Спасли и оставили в лагере самого генерала Андраника. По семейной легенде, абсолютно правдивой, сам генерал, поняв, что тот не помнит фамилии, дал ему новую — Андраникян. Много позже чудом нашелся отцов брат, и оказалось, что они Назаряны… Очутившись волею случая в Майкопе, отец — артистическая натура — организовал армянскую театральную студию. Там же после счастливой встречи родителей и родился будущий художник. Некоторое время он жил в Ялте — впитывал крымско-морские впечатления, а потом навсегда оказался в Ереване. С 1932 года. Жизнь Степана некоторое время протекала по наезженной колее — школа, рисование, художественное училище, мир искусства. И не случайно: отец Хачатур театра после переезда не бросил и занимался в студии режиссера Вавика Вартаняна. Стал актером и много лет играл в театре музкомедии.

После училища Степана потянуло в институт — это была апробированная творческая дорога того времени. Легко поступил на живописное отделение института и о кино даже не помышлял. “Тогда, в конце 40-х, редко кто думал о специализации кинохудожника — кино еле-еле поднимало голову, — рассказывал Андраникян. — К концу первого курса со мной приключился скандал, изменивший всю жизнь. Преподаватель живописи, ужасный придирала, выхватил из моих рук кисть и, смешав краплак и ультрамарин, бросился на мою почти готовую экзаменационную работу и провел насколько жутких линий. Конечно, вконец испортил. Я взревел. Дошло, естественно, до ректора Ара Саркисяна. “Хотите исключить, исключайте”, — бросил я ему… Армия мне не угрожала, у нас была бронь, и я некоторое время болтался в размышлениях. Тут, на счастье, приехал на каникулы в Ереван мой друг-однокурсник по училищу Терлемезяна Генрих Маранджян. К тому времени он учился на операторском отделении ВГИКа. Он-то меня и соблазнил в Москву. “Художник кино — это конкретная профессия, всегда кусок хлеба!» — говорил он. Во ВГИК Степан поступил играючи. И закончил с блеском.

Суворов, главный художник «Ленфильма», где Степан проходил практику, всячески подбивал распределиться на брега Невы. Собственно, все к этому и шло, но подоспело приглашение из «Apменфильма». Так началась его почти сорокалетняя работа на армянской киностудии.

Первым фильмом стал “Тропою грома” — нечто совершенно животрепещущее в 1956 году для Армении. События разворачивались в… ЮАР. Как в анекдоте «где Кура, где мой дом». По возможности из головы лепили южноафриканскую среду в колониальном исполнении и с учетом всяких идеологических соображений. Почти все персонажи были по сценарию чернокожие африканцы, которых изображали советские белокожие артисты — брюнеты и блондины. Был только один случайно найденный всамделишный негр. “Играл хуже всех”, — заметил Степан. Сегодня вообще трудно понять и объяснить, зачем надо было снимать такую развесистую клюкву.

“Северную радугу” мы делали без дураков. По меркам нашей студии и по тем временам целый, как сейчас бы сказали, “блокбастер”. Много костюмов, огромные декорации, массовка, лошади. Мне пришлось по крупицам описаний, по немногим старым изображениям восстанавливать интерьеры дворца сардара с зеркалами и росписями — в общем, персидский интерьер. А сколько возни было с костюмами!.. При этом нужна была максимальная достоверность. Фильм-то реалистический, исторический. Столько было следящих глаз, кроме профессиональных, имею в виду. Чуть ли не каждое предложение сценария или кадр проходили через строжайшие идеологические и цензорские фильтры. Обсасывали здесь, в Ереване — так, терпимо, и в Москве — с пристрастием… Самое забавное, ассистентом моим оказался Александр Саркисян, тот, что запорол мне картину в училище… Ничего, сработались”.

 

На боевом счету Андраникяна было уже несколько фильмов, в том числе “Путь на арену” с Леонидом Енгибаровым, неустаревающие “Тжвжик”, “Мы и наши горы” — эти два явно стали национальной классикой, когда в коридорах “Арменфильма” замелькал пришелец — Сергей Параджанов. С тех пор прошло полвека, и в друзья и в сыновья Маэстро набился целый город людей. Среди немногих по-настоящему близких к нему был Степан. Давняя дружба уходила корнями во ВГИК. Как рассказал Андраникян, они встретились в 1964-м в Киеве на студии Довженко. Степан работал в «Путь на арену», а Параджанов снимал «Тени забытых предков». “Сергей уже тогда говорил о желании снять фильм о Саят-Нове, — вспоминал Андраникян, — он говорил нам, ереванцам: “Сообщите правительству Армении, что в Киеве появился сумасброд, гениальный “шуртвац” армянин, который мечтает снять настоящее национальное кино”. Разумеется, я и не предполагал, что это удастся и я буду работать с ним, Сережей, которого всемирная слава «Теней» преследовала по пятам. Он схватил меня за руку и сообщил, что «Саят-Нова» — решенное дело и что скоро приедет оператор Сурен Шахбазян. И добавил: “А ты не против поработать со мной? Бросай все, впрягись в работу”.

Режиссер подогрел и так сильную любовь Андраникяна к национальной архитектуре, к предметам искусства, ко всему, что входило в его армянский космос. “Поехали с Параджановым в Джульфу искать натуру для съемок одного эпизода “Саят-Новы”. Нужны были тамошние хачкары — из тех, что потом азербайджанцы уничтожили. К хачкарам на самую границу мы выехали с нарядом пограничников. Пока то да се, группа азербайджанцев в штатском схватила нас, сунула в машину и увезла. Оказалось, в Нахичевань к самому Гейдару Алиеву. Параджанов ему объясняет: снимаем, мол, фильм о братской дружбе закавказских народов. “Хорошо, — мрачно говорит Алиев, — но почему в Джульфе? Езжайте в Баку, там и снимайте. Джульфы не будет! Что-то вы, армяне, все сюда едете и потом пишете. Что хотите доказать, все и так ясно”. По его указке нас упрятали в кутузку. Просидели мы там часов шесть, голодные и злые. К тому времени нас спохватились пограничники, которые, смекнув, в чем дело, поехали на заставу и привезли начальника. Случился скандал, после чего Алиев лично вернул нам конфискованные паспорта. Замечу, что у нас, конечно, было разрешение, выданное Управлением погранвойск ЗакВО и штаба. Напоследок верный ленинец Алиев злобно выговорил: “Никакой Джульфы. И зарубите на носу: с Нахичеванью покончили, теперь очередь за Карабахом». Уходя, уже в дверях Сергей запальчиво крикнул «это форменный фашизм». Эту фразу я до сих пор слышу явственно и громко».

“Саят-Нова”, позже названный “Цвет граната”, в основном был снят на натуре. Павильонные сцены снимались в несколько условных, изысканных декорациях. Андраникяна уже считали художником-историком. “Конечно, мы отставали от мира и в материалах, и в технологиях. Многое просто не знали, но и многое могли сделать. Когда, например, снимали “Звезду надежды” Кеосаяна на “Мосфильме”, потребовалось построить крепость Давид-Бека, окруженную водой. Москвичи успокоили: идите и не думайте. Вернулись – ужас. На каркасе сверкали гладкие алебастровые крепостные стены, никакой «каменной» фактуры. Пришлось нам самим класть стены. Мосфильмовские художники и бутафоры приходили — дивились. Зато какую я построил стену для “Северной радуги”! 350 метров в длину, 6 — в высоту. Каркас, сетка, глиняные кирпичи, Эриванская крепость с воротами, за которыми был старый город. Вообще же, конечно, до 60-х кино наше, чего греха таить, было слабовато, если не считать редкие удачи. Потом появился Параджанов, устроил революцию, потом Генрих Малян — целая эпоха. Рубеж. Влияние кино на мое искусство? Наверное, не без этого. Но вот в чем дело — я, в отличие от многих художников кино, никогда не бросал живопись. Просто не мог бросить. Писал даже в экспедициях. Директора картин ругались: чего это ты стоишь рядом с оператором? Я считаю себя просто художником”.

«Просто» художник Степан Андраникян обратился еще к одной области искусства — к мультипликации. После ВГИКа ненадолго застрял в Москве. “Мой тесть известный режиссер анимационного кино Александр Иванов — он еще с Маяковским рисовал “Окна РОСТа” — стал соблазнять меня “Союзмультфильмом”. Но я вернулся в Ереван. Наша национальная мультипликация началась в 37-м со Льва Атаманова (Атаманян). После войны он вернулся в Москву, и только в 1956-м Валя Подпомогов взялся восстанавливать мультцех. Он снимал, снимал, видимо, надоело — перешел в художники игрового кино. Цех заморозили — не было специалистов. В 70-м директор студии Мадоян вызвал меня и предложил или реанимировать мультипликацию, или закрыть это депо. Он знал, что я во ВГИКе изучал, кроме всего, и мультипликацию. Я был в простое — и согласился.

Андраникян снял девять очень симпатичных мультов. Именно при нем, худруке мультстудии по 1982-й, была поставлена и в известней мере выполнена главная цель: подготовлены кадры, принесшие нашей анимации славу и лавры.

Всю свою сложную и суетливую работу в кинематографе Степан Андраникян неизменно сочетал с различными общественными должностями в Союзе художников и Союзе кинематографистов. Преподавал и организовывал. И максимум отдавался собственному творчеству, в основном живописи. Своеобразной, сочно красочной, не без налета кино — оно подсознательно довлело. Многие картины — как кадры своего вымышленного фильма. Он всегда обращался к исторической предметной фактуре и к людям, которых знал и любил. Несколько замечательных работ посвятил другу Сергею Параджанову. И дом его полон подобных чудес. Но главное — он был очень симпатичный человек, многое перевидевший и могущий честно рассказать. Воспоминаний у Степана Андраникяна было не счесть. О кино, об искусстве, о Параджанове. С ним всегда было интересно и приятно общаться. Очень жаль, что он ушел. Остались фильмы, остались картины, эскизы – живое напоминание о большом мастере.