Как я не стал корреспондентом “Гракан терт”

Архив 201228/04/2012


Продолжаем публикацию цикла воспоминаний-эссе доктора филологии, директора Института литературы Авика ИСААКЯНА. Значительная часть их посвящена Еревану, где он родился и вырос, а также ереванцам. Напомним, что Авик Исаакян с ранних лет имел редкую возможность встречаться со многими знаменитыми людьми в доме деда — варпета Аветика Исаакяна.

Из предлагаемых ереванских зарисовок одна относится к 70-м годам и затрагивает тему “человек — ЦК КП Армении”. Тот самый ЦК, который вызывает у некоторых сограждан ностальгический коллапс. Ситуация, с блеском описанная А.Исаакяном, вполне типичная для того времени, а потому абсолютно узнаваемая. Другая живописует излюбленную улицу Абовяна 50-х годов — с тех пор она резко изменилась.

В 1970-1971 гг. меня как аспиранта ЕГУ направили в Москву на целевое обучение — и не куда-нибудь, а в Институт мировой литературы имени М.Горького Академии наук. Аспирантской стипендии в 68 рублей, высылаемой из ЕГУ, естественно, на жизнь не хватало. Чтобы немного подработать, я решил на время учебы в Москве поработать корреспондентом какой-нибудь армянской газеты, тем более что по профессии я был филолог-журналист — окончил отделение журналистики филфака ЕГУ (в те годы оно так называлось). Самой подходящей была армянская “Литературка” — периодическая газета Союза писателей Армении “Гракан терт” СПА. Я решил поговорить об этом со вторым секретарем СПА, с поэтом Грачья Ованесяном — в руководстве Союза писателей он был самым близким человеком для нашей семьи.
Я честно изложил ситуацию: сказал, что Институт литературы находится на улице Воровского, рядом с Союзом писателей СССР, что я хорошо знаком с представителем Союза писателей Армении Манасяном, постоянно бываю в ЦДЛ, слежу за литературными событиями и книжными новинками, в курсе всех новостей и так далее. Лично знаком со многими русскими писателями: из старой плеяды — с Михалковым, Дудиным, Фединым, из молодых — с Евтушенко, Ахмадулиной, Битовым. Словом, могу регулярно посылать интересные материалы из Москвы. И если в “Гракан терт” мне дадут штат собкора, то это во многом облегчит мое положение аспиранта в Москве.
Я говорил все это Ованесяну, уверенный, что он не будет безучастен к моей просьбе, поскольку далек от бюрократических замашек. Ованесян сказал мне, что вопросы штатов и назначений в сфере печати, тем более собственного корреспондента в другом городе, решаются только в ЦК.
— Вот если из ЦК спустят решение относительно такого штата, вопрос будет решен. Ты должен лично обратиться к секретарю ЦК по идеологической работе Роберту Хачатряну, ему ничего не стоит решить этот вопрос. Ты, верно, знаком с ним? При Варпете он наверняка бывал у вас дома, одно время он и министром культуры работал.
— Конечно, знаю, и дома у нас бывал, и на открытии нашего музея… И жена его, Ляля, работает с отцом на “Арменфильме”… Да, знает он меня, знает…
— Ну раз так, пойди к нему в ЦК. Ты член партии?
— Да, еще с университета.
— Ну, значит, бери билет и иди — для членов партии после двух часов вход в ЦК свободен.
Спустя пару дней я, как посоветовал Ованисян, взял партбилет и отправился в ЦК. Хоть и был партийцем, но в это здание никогда не ступал: ни причин, ни повода не было. Я, как и большинство рядовых членов партии, от ЦК был далек, как армянский алфавит от китайских иероглифов. Я не знал, на каком этаже и в какой комнате сидит Хачатрян. Поэтому сперва зашел в пропускное бюро — рядом с Домом архитекторов, в самом начале ограды ЦК. В пропускном бюро красовался на стене огромный список на двух языках — армянском и русском, с фамилиями, телефонами и номерами рабочих кабинетов сотрудников ЦК. Список начинался с имени А.Е. Кочиняна, потом шли другие секретари, заведующие отделами, секторами и т.д.
Я прочитал — секретарь ЦК Роберт Грачьевич Хачатрян, телефон, номер кабинета — 317.
Я подумал, что лучше встретиться лично, звонить не стоит. И значит — вперед. Я впервые входил в это здание — в своем роде совершенно удивительное строение, уникальный образец армянской архитектуры в стиле советского ампира, созданием которого мы обязаны бывшему секретарю ЦК Григорию Арутюнову и архитектору Марку Григоряну.
У входа я заметил слева книжный магазин и подумал, что на обратном пути, если все будет хорошо, надо будет заглянуть туда.
В фойе справа и слева тянулись гардеробные, но поскольку был конец весны, они пустовали. Слева стоял небольшой столик с лампой, рядом два милиционера — один сидел, другой стоял. Я поздоровался, протянул партбилет, кстати, уже с приличным стажем, полученный в университете в 1966 году. Его молча и внимательно изучили, записали на пропуске мою фамилию, спросили, к кому иду. Я ответил, что к секретарю по идеологии. Записали время входа и номер комнаты — 317. И протянули мне пропуск, предупредив, чтобы его подписали, а при выходе я сдал бы пропуск им.
Итак, я вступил в “Смольный” армянских большевиков. Отмечу, что снаружи здание выглядит гораздо роскошнее, чем изнутри. Чувствуется в нем какая-то теснота, лестничные марши между этажами слишком узкие для такого здания. Поднялся на один этаж, где номера всех комнат начинались с цифры 2. Значит, надо подняться еще, и вот наконец третий этаж — здесь номера комнат начинались цифрой 3. Внушительные стрелки на стене указывали номера комнат — которые налево, которые направо. 317-я была слева. Я продолжил путь, прошагал напрямик шагов 30 и дошел до угла, где расположился еще один столик — при нем лампа, телефон и пустой стул. Стрелка снова указывала налево; наконец я оказался перед дверью 317-й комнаты. Вошел в приемную, но секретарши там не было. Подождал из приличия две-три минуты, но секретарша так и не появилась. Что мне оставалось делать, как не войти туда, где должно было осуществиться мое заветное желание — стать собкором “Гракан терт”.
Итак, я толкаю довольно громоздкую дверь. Не открывается. Оказывается, что вход состоит из двух дверей: одна открывается вовнутрь, другая — наружу. И вот я вхожу. Продолговатый просторный кабинет, в конце массивный письменный стол, за которым, как я и представлял, сидит первое лицо советской армянской идеологии и ее бдительный страж Роберт Хачатрян.
Я довольно смело подошел к нему, поздоровался и даже улыбнулся, как старому знакомому.
У хозяина кабинета, человека не очень высокого роста, была удивительно длинная шея, и голова — небольшая, но очень уж похожая на голову страуса, а костюм он носил, казалось, на размер больше. Увидев меня, он невольно заерзал в кресле и вздрогнул, словно наступил на электрический провод, а рот, который и так изначально был немного кривоват, еще больше скривился, и вместо приветствия произнес:
— Авик, как ты здесь оказался?
Пока я здоровался с ним, понял, что он меня узнал, но не понимал, почему он так разволновался, что без конца удивленно повторяет: “Авик, как ты сюда попал?”
При этом ни сесть не предложил и даже не спросил, зачем я пришел. И снова — уже в который раз тот же вопрос:
— Но каким образом ты здесь… Разве дежурный по коридору не спросил, куда вы идете? Ведь от этого угла начинается сектор секретарей.
— Нет, никого не было.
— Странно, странно, — пробормотал Хачатрян. — А секретарша, она тоже не спросила?
— Нет, и ее не было, комната была пуста.
— Странно, странно, — снова повторил Хачатрян, съежившись так, будто уменьшался на глазах, при этом его левое плечо заметно приподнялось над правым.
И я, забыв, зачем пришел, пытался объяснить ему, как же все-таки добрался до этой высокой инстанции нашего “закрытого города”.
— Ну, предъявил внизу партбилет и поднялся… Дошел до Вашего кабинета.
— Странно, странно, — и нажал кнопку.
Но секретарша так и не появилась.
— Я, честно говоря, пришел с заявлением. Дело в том, что я учусь в аспирантуре, в Москве, в Институте мировой литературы Академии наук, связан и с Союзом писателей…
Хачатрян, не предлагая по-прежнему сесть и не вслушиваясь даже в сказанное мной, продолжал ерзать в своем великоватом костюме и в просторном кресле — вот уж точно больше на целых два размера своего хозяина. Удивление на его лице застыло словно маска.
— Говоришь, по партбилету внизу пропустили, а дежурного милиционера на третьем, третьем этаже не было?..
— Да, не было… Я очень хотел бы во время учебы в Москве работать корреспондентом “Гракан терт” Союза писателей Арменнии. Я постоянно присылал бы интересную информацию о литературной жизни Москвы, писал бы обзоры о книжных новинках…
— А секретарши, когда ты вошел, не было? — Чем дальше, тем более раздосадованней спрашивал Хачатрян. — Странно, с партбилетом с первого этажа…
— Я попросил бы Вас, если возможно, спустить штат для Союза писателей, один штат — московского собкора…
— Да-да-да, — качал головой Роберт Грачьевич, — странная история.
— Без вашего разрешения газета “Гракан терт” не может иметь в Москве собственного корреспондента. Кроме того, я по профессии журналист, пишу, печатаюсь именно в “Гракан терт”…
— Журналист?.. Да-да-да, никуда не годится охрана, — бормотал себе под нос идеологический стражник. — Что делать, а? Надо поставить вопрос… А то что же получается — сегодня Авик, а завтра, может, и террорист зайти… Да, странно, странно…
Я уже изложил мою просьбу и, все еще стоя, думал, что еще сказать. Но ведь очередь за ним. Я же не должен был подсказывать ему, что делать, однако он все еще пребывал в стихии полного недоумения.
И вдруг вспомнил:
— Журналист, да, да, Москва, корреспондент. Это должен решать постпред республики — Сурен Авагович Мелконян. Обратись к нему, когда поедешь в Москву, Армянский переулок, дом два.
— А письмо, Роберт Грачьевич, письмо к нему не дадите или, может быть, к секретарю СПА Топчяну…
— Топчян здесь ни при чем — Москва, постпред…
— А письмо?
— Нет, нет, скажешь, что говорил со мной, и все… Так говоришь, ни дежурного не было, ни секретарши …
— Да, я не преувеличиваю.
— Охотно верю, факт налицо, иначе как ты добрался бы до этого кабинета… Все, можешь идти.
Перед тем как открыть дверь, я повернулся вполоборота еще раз посмотреть на него, и увидел, что дрожь, ерзанье и корчи продолжаются. Еле сдерживая смех, я обратился к нему по-русски:
— До свидания, Роберт Грачьевич.
— Пока, — послышался голос секретаря, и уже более четко: — странно, странно…
Выходя из кабинета идеологического вождя, я подумал, что это тот самый случай, когда, как говорят в народе, не знаешь, то ли плакать, то ли смеяться…
В порядке информации скажу, как кончилась эта история. В Москве я пошел к “постпреду” Сурену Мелкумяну — в Армянский переулок, дом два. С большим трудом попал к нему, представился, рассказал о нашей встрече. Он сказал, чтобы я пришел через два дня в такой-то час. У него будет Председатель Совмина Бадал Амаякович Мурадян, меня представят и попробуют решить вопрос.
В назначенный Мелкумяном день я пришел, мне разрешили подняться. В приемной я сказал секретарше, что в этот день и этот час меня вызвал постпред, на что мне сказали, что в этот день и в этот час Бадал Амаякович у постпреда.
— Да, я знаю, и меня тоже вызвали.
— Хорошо, в удобный момент я доложу.
Через полчаса послышался звонок, секретарша вошла в кабинет. Когда вышла, сказала мне:
— Я о Вас доложила, подождите.
Не подумайте, что я преувеличиваю. Ровно три часа, сидя на том же месте в той же приемной, я ждал, когда распахнутся двери надежды “моей Киликии”.
И вдруг — небольшой переполох, вышли два-три референта, секретарша встала, я тоже по какому-то наитию встал.
Из заветной двери вышел сперва Бадал Амаякович — с маленькими квадратными усиками, невысокий человечик, а вслед за ним Сурен Авагович, с абсолютно багровым дынеобразным носом. Заметив меня, он что-то прошептал на ухо председателю Совмина. Последний бросил на меня удивленный взгляд, как на доселе невиданное экзотическое явление, и молча прошествовал мимо. Вместе с постпредом. Вот тут и прозвучали адресованные мне слова секретарши:
— Аудиенция окончена.

ПРОМЕНАД ПО АБОВЯНУ
После Победы, как после тяжелого сна, народ наш, перенесший столько страданий, словно сговорившись, хлынул на улицу Абовяна, и очень скоро это стало традицией — и в 40-е, и в 50-е годы — совершать променад по улице. Это был целый ритуал, в основном возможный в весенне-осенний период. Люди наряжались в лучшие одежды (если, конечно, могли хоть что-то достать в послевоенных ереванских магазинах), но главным все же была не дорогая одежда, а настроение людей, которое создавалось именно на улице Абовяна.
Она стала излюбленным местом встреч. Под вечер люди стекались сюда со всего города, в основном парами, и просто фланировали — от кино “Москвы” до Площади, от Площади до кино “Москвы”, по левому или правому тротуарам улицы. Впрочем, тротуар на стороне гостиницы “Интурист” был более любим. Так и прогуливались, неспешно, беспечно и свободно. Уж променад-то никто не мог лимитировать: страна только что одержала победу в тяжелой войне, солдаты вернулись домой, игралось множество свадеб, потом появлялось и множество новорожденных детей. Цены, особенно на продовольствие, так или иначе становились доступнее, хотя народ получал копеечные зарплаты, но зато цены были фиксированные и жизнь в определенной степени налаживалась. Завтрашний день внушал больше надежд. Отсюда и желание, которое называлось “прогуляться по Абовяну”.
В эти годы населения было немного: в городе почти все знали друг друга, дружелюбно здоровались, улыбались, останавливались, перебрасываясь парой слов. Женщины одевались скромно, но их женские достоинства, хочешь-не хочешь, все равно бросались в глаза. А женщины, несомненно, чувствовали, что они, их походка, движения, улыбка и особенно взгляд ценятся и находят отклик со стороны фланирующих мужчин. И это сознание пробуждало и у них праздничные, новые, непривычные, но приятные чувства. И, конечно, праздничное настроение.
Вот почему променад по Абовяна был так любим. В этой части улицы не было ни одного кафе или буфета, только один магазин вод — напротив Малого зала филармонии: там можно было выпить минеральной воды, соку или лимонаду, а начиная с 1950-х годов даже “Советского шампанского”.
А еще был скромный, маленький буфет, оборудованный с большим вкусом, втиснутый между зданием Центрального универмага в стиле конструктивизма и знаменитым гастрономом. Этот буфет, где подавали замечательный кофе, назывался Марсельским, по имени буфетчика — репатрианта из Франции. И еще был роскошный ресторан на третьем этаже универмага при недавно открытом магазине-салоне “особторга”, где торговля велась на валюту, а ресторан так и назывался — “Особторг”, предназначенный, понятно, для немногочисленной публики, имеющей высокие доходы. Но попить — поесть в этот период не было существенным, можно было купить мороженое из стоящих прямо на тротуарах ящиков с кусками сухого льда. Лимонад и мороженое стоили копейки, и ереванцы могли позволить себе щедро угощаться. Поздним вечером улицу окутывало какое-то неведомое волшебство, глаза женщин блестели сильнее, и все вокруг утопало в том модном в те годы и таком желанном для многих женщин аромате духов “Красная Москва”. Духи эти были сталинской наградой женщинам — что-то вроде нашей советской “Шанели”. И следует сказать, что у них был, насколько я помню, чудесный запах. В ярко-красной коробке, очень изящном флаконе, они производились в Москве, кажется, на парфюмерной фабрике “Свобода” и стоили довольно дорого. Кто помнит этот запах, вспомнит также, что “Красная Москва” играла большую роль в том, что и советская женщина немного чувствовала себя женщиной. Те капли, которые пальчики переносили к виску или на шею своей хозяйки, несомненно, повышали самочувствие и позволяли думать, что они должны больше нравиться, быть приятней прогуливающемуся с ней по улице Абовяна мужу, другу или незнакомцу, который проходил мимо в статусе “свободного пешехода”. А проспект (ныне Маштоца), как ни удивительно, в эти годы в вечерние часы бывал почти пуст.
О, к каким только ухищрениям ни прибегали женщины 50-х, чтобы достать из тесных складов ереванского универмага какое-нибудь приличное платье!.. Уж не говоря о нижнем белье, которое, как известно, помогло разоблачить красивую русскую шпионку в нашумевшем антисоветском фильме Рубена Мамуляна “Капроновый чулок”!
И тем не менее ереванские женщины не жалели усилий и энергии, чтобы выйти на прогулку по Абовяна, чтобы казаться красивыми рядом со своими нареченными или мужьями в длинных демисезонных пальто и широкополых фетровых шляпах. И в том, что их внешний вид более или менее соответствовал требованиям современной моды, немалую роль сыграли прибывшие в конце 40-х годов в Советскую Армению репатрианты и репатриантки, которых автор этих строк в одном из своих эссе любовно назвал “наши ахпары”. Среди них было много искусных портных и портних, достаточно насмотревшихся на изысканные наряды женщин “свободного мира”. Обладая природным вкусом, они сделали все возможное, чтобы наши согражданки выглядели красивее и, что гораздо важнее, привлекательней. Опытным мастерам удавалось даже из продукции советского легпрома выкраивать прекрасные костюмы, подарившие много счастливых минут перенесшей так много горестей женской части нашего населения. Впрочем, и мужской тоже.
Никогда, кстати, положение армянской женщины не было легким и безмятежным, и те маленькие радости и незаметная самостоятельность, которые давал променад по Абовяна, дорогого стоили.
Ведь это не шутка, что, гуляя по Абовяну, ты мог увидеть одну из самых женственных армянских актрис — Метаксию Симонян. Как она шла маленькими шажками жаворонка, ее природная грация выражалась в каждом ее жесте, движении и казалось, что она не ходит, а плывет как роскошная гондола по венецианскому каналу, вздымая волну восхищения. А тот счастливчик, который удостаивался ее взгляда, когда прекрасные карие глаза быстро и нежно скользили слева направо, а правая бровь немного приподнималась, долго, очень долго не мог забыть ее чарующий образ.
Среди дам, шествующих по Абовяну, можно было увидеть пленяющих своей красотой и женскими чарами актрис Изабеллу Данзас, Евгине Себар, Беллу Исаакян, Женю Саркисян, Офелию Сагателян, певиц Зару Долуханян, Гоар Галачян, Лусик Кошян, балерин Елену Араратову, Арев Багдасарян… Эти красавицы и настоящие звезды украшали собой столицу, как летними ночами звезды украшают небо.
В каждое мгновение улица могла подарить человеку пригоршню счастья как продавец цветов Карабала, который выбирал среди гуляющих соотечественниц самую красивую и дарил ей лучший цветок из своей корзины, хорошо сознавая, что красивую женщину цветок еще больше красит …
Как вы заметили, из фланирующих я упомянул лишь женские имена, и хотя многих из них давно уже нет, отпечатки их шагов на тротуарах улицы Абовяна останутся надолго.
…На площади установлена чудесная новогодняя елка. Такой красивой, как в этом году, она никогда не была. Темнеет, улица Абовяна освещается тысячами вспыхнувших фонарей, открываются бесчисленные кафе, бары и рестораны, по улице, подобно бурной реке, мчатся потоки автомобилей с блестящими бортами, золотистыми фарами. На город обрушиваются ночные страсти, с тротуаров доносится аромат “Шанели”, “Жадора”, слышны обрывки разговоров на английском, персидском, русском, и вся улица Абовяна — торжественный парад роскошных нарядов. Быстро и легко шагая, только что прошли к Малому залу филармонии имени Арно Бабаджаняна Назени Ованесян и Кристине Пепелян…
Я поднимаюсь по Абовяна: распродав свои цветы, ушел Карабала, двери гастронома универмага заперты… В этот поздний час лишь у сторожа гастронома можно достать бутылку водки. С витрины фотоателье Ханояна смотрят Грачья Нерсесян и Фрунзик Мкртчян. Они только что прошли мимо меня и зашли в ресторан “Интуриста”. Там, за маленьким столиком в глубине зала сидят Чаренц и Исаакян — в компании коньяка и кофе, и в своей беседе непременно вспоминают ереванских красавиц Арменуи Тигранян и Арус Восканян…
До того как войти в зал “Интуриста”, Грачья Нерсесян вкушает в буфете кино “Москвы” свои 50 граммов коньяка. Ему подмигивает актер Ген: “Твоя только первая, а моя уже пятая”. Из глубины ресторанного зала плывет приятный аромат трубки Кочара, жарко наяривает джаз-оркестр, слышны звуки кларнета Черного Сурика и песни Айрико…
Авик ИСААКЯН
Перевод с армянского
Анаит ХАРМАНДАРЯН

На снимках: концептуальный плакат времен Никиты Сергеича; секретарь ЦК КП по идеологии Роберт Хачатрян, рисунок Сарьяна (публикуется впервые)