Как я не осталась во Франции…

Архив 201026/06/2010

“Париж — это лямуррррр, тужурррр”, — мечтательно закатывая глаза, говаривал конферансье образцовского театра кукол Апломбов и был прав. Эта его фраза, пожалуй, применительна ко всей Франции, ассоциирующейся в первую очередь со столицей, ну и изысканно-картавым французским языком… Красивая страна Франция, благополучная, спокойная, везде разная — то традиционно французская, то даже колоритно-восточная, а то и армянская. Настолько, что иногда казалось — никуда и не уезжала. Один из центров армянства — провинциальный южный городок Валанс, сильно смахивающий в плане климата на наш Ванадзор. Влажность, дожди, потом резко жара. Опять же буйная растительность.


НАШИХ “РЕЖУТ” ПАЧКАМИ

Вообще юг Франции — настоящая житница. Сады-огороды тянутся километрами, не говоря уже о виноградниках на склонах холмов, перемежающихся изумрудными пастбищами с пасущимися на них коровками, козами, овцами и прочей домашней фауной стерильной чистоты. Словом, юг — это край, напоминающий рай. Видимо, поэтому многих армян тянет обосноваться именно здесь. Возделывать землю, правда, не спешат — напахались на исторической родине. Расчет прост — жизнь в том же Валансе в разы дешевле, чем в Париже, народ здешний проще, мягче, доброжелательнее…
Почти каждую неделю доходят вести о новоприбывшей армянской семье, перебивающейся первое время в специально построенных общежитиях, коих в Валансе несколько. Предоставляется оно исключительно беженцам, которым еще долго приходится доказывать французским властям правомерность этого своего статуса. Для начала нужно предъявить городской префектуре все необходимые документы. Между собой армяне называют эту процедуру “հանձնվել”. “Իսկ դուք հանձնվե՞լ եք”, — заговорщически спрашивали меня. Немного смущаясь, объясняла, что у меня несколько иной случай.
Где-то с весны стала поступать информация о том, что местные префектуры взяли за правило, как выражаются тамошние армяне, “резать наших пачками”. Валансские апологеты политической мысли связывали этот процесс с последним официальным визитом во Францию президента РА Сержа Саргсяна: мол, с целью уменьшить людской “отток” армянский глава во время бесед с французским коллегой тет-а-тет, видимо, говорил об относительном благополучии нашей страны… Так ли все обстояло в действительности, сказать не беремся, однако вскоре после этого претендующим на статус беженца армянам действительно перестали выдавать даже справки временного проживания. Более того, был официально обнародован перечень стран, скажем так, вполне пригодных для проживания, упоминалась в нем и Армения. Тут впору бы порадоваться за родину — как-никак список со знаком плюс. Но нет, французское армянство заметно погрустнело… Впрочем, не все. Иные искренне возрадовались тому, что многочисленные “барекамы” oтныне не смогут вот так за здорово живешь приехать и усесться им на шею.

СУИЦИД В ПОМОЩЬ!
А ведь было время, когда нашим соотечественникам выдавали документы без особых проблем. Впрочем, не всегда. Вспоминается трагикомическая история с одним нашим соотечественником, неким А. (герой этой истории пожелал остаться инкогнито), которому очень долго не давали вид на жительство. Переезд в Валанс, суливший поначалу райские кущи, на поверку оказался испытанием. Жил он с женой и детьми, перебивались отнюдь не стабильным заработком. Донашивали старую одежду сердобольных армян, у них же чаще всего и столовались. Отношения в семье со временем осложнились настолько, что А. не хотелось идти вечерами домой. Особенно негодовала жена, требовавшая вернуть ее назад, в Армению. Из префектуры приходил отказ за отказом, и постепенно А. впал в глубокую депрессию. Настолько, что не нашел ничего лучше, чем свести счеты с жизнью, утопившись в протекающей через город реке Роне. Широка и глубока река Рона, а мост, с которого сиганул вконец отчаявшийся А., высоченный. Инцидент заметили дежурившие неподалеку полицейские, один из которых незамедлительно кинулся вылавливать барахтавшегося в холодной воде армянского самоубийцу. Но то ли у спасателя ногу свело, то ли перепугался… В итоге начал тонуть сам. И бедному нашему соотечественнику пришлось позабыть про свои суицидальные планы и кинуться спасать запаниковавшего жандарма. Наутро о случившемся раструбили все местные газеты, А. со своей достойной экранизации историей угодил на первые полосы. Не прошло и недели, как префектура выдала ему все необходимые документы…

“Հայերեն խոսե՝ք”

Каждое утро ездила в школу на курсы французского, необходимые для всех иностранцев, проходящих натурализацию. Многонациональный класс, в котором мирно уживались армяне, турки, арабы, цыгане, албанцы, чеченцы, кубинцы, нигерийцы и один китаец… Группа подбиралась уже в автобусе: на каждой остановке один за другим подсаживались ученики. Многоязычный гул: ни дать ни взять вавилонское столпотворение. Водитель что-то объявил в микрофон и поднял звук радио до предела… То ли мы его раздражали, то ли особенности национального юмора.
Французским поначалу владели плохо, объяснялись жестами, пантомимой. Таким макаром даже анекдоты умудрялись рассказывать. Армяне, конечно же, про апаранцев. Не в обиду будет сказано, но свои апаранцы есть везде, даже во Франции. Там это жители провинции Дром-Ардеш — ардешцы. Цыган Масар хохотал до слез, иногда подшучивал над нами: “Ты что, апаранец?” — “Как тебе живется во Франции?” — спрашиваю его. Масар грусто отвечает: “Плохо. Люди тут холодные, заносчивые”. Категорично, но доля правды в его словах есть.
В большинстве своем коренные жители действительно исполнены высокомерия к приезжим. Будь ты хоть семи пядей во лбу, для уборщика подъездов, родившегося там, своим никогда не станешь. Незнание французского — большой позор, а попытки объяснить что-либо на английском обречены на провал. Этот язык там в упор не замечают. Многовековая неприязнь, знаете ли… “Извольте говорить на французском”, — заявила мне одна пожилая дама в поезде. На мой аргумент, мол, я всего месяц тут, последовал ответ: “Надо было подучить, прежде чем садиться в самолет”. По-моему, ее все же больше злило не мое незнание французского, а ее незнание английского. Как бы то ни было, благодаря школе и регулярному общению с соседями в течение полугода мой французский зазвучал весьма прилично. Настолько, что очень захотелось побеседовать с сердитой дамой из поезда…

Metro — boulot — dodo…

“Метро — работа — баиньки” — это выражение как нельзя точно характеризует жизнь среднестатистического парижанина. Найти работу в большом городе не так уж сложно. Особенно, как говорят армяне, “севов”, то есть “втемную”, нелегально. Должность политического обозревателя в Le Monde или даже в каком-нибудь захудалом валансском издании вам вряд ли предложат, но перебирать бумажки в каком-нибудь офисе вполне реально, конечно же, после того как пройдешь соответствующую переподготовку. Или, как там говорят, “формацию”, необходимую, даже если ваше призвание чистить улицы или мыть лестницы в подъезде. В каких перчатках, какой жидкостью, в каком количестве, какой метлой и так далее… В провинциях устроиться на работу, естественно, посложнее, особенно обладателям интеллектуальных профессий. На обязательной для всех приезжих лекции работница миграционного офиса поведала, что в их стране существует понятие “официальная дискриминация” и есть около тысячи позиций, на которые могут претендовать исключительно родившиеся во Франции граждане. В этом списке практически все должности в госучреждениях вплоть до секретарши. Есть и вовсе странные ограничения. Например, вы ни за что не сможете осуществить свою давнишнюю мечту устроиться продавцом в табачной лавке, если не родились на французской земле. Ну да ладно, это еще можно как-то пережить…
* * *
По возвращении назад меня, недоумевая, спрашивали друзья, знакомые: “Как? Ты не осталась?” Не осталась… Хотя трудностей особых у меня не было: я не “сдавалась” в префектуру, не переживала из-за документов, жила в благополучии, не задумываясь о завтрашнем дне, не заботясь о том, как прокормить ребенка, куда устроить. У меня получилось полюбить Францию настолько, насколько возможно любить приемных родителей. Мне нравится все — от безумного Парижа до пряного Марселя и интеллигентного Лиона. Казалось бы, чего еще желать, живи — не хочу… Семейные обстоятельства привели меня обратно, в пыльный, замусоренный, нервный, но такой родной Ереван — город, в котором родились я, мои родители, моя дочь. Город, по которому безумно скучала, видела во сне… Не знаю, патриотизм ли это, корни ли или, как сейчас принято называть, “национальное самосознание”… Впрочем, какая разница, главное — дома.
Ереван — Париж —
Валанс — Лион — Ереван