Из труднообъяснимого

Архив 201214/02/2012

Представьте картинку. Где-то в районе восьмидесятых прошлого столетия вы разворачиваете газету, а там черным по белому: “Как стало известно РБК daily, петербургский ритейлер “О, кей”, известный своими гипермаркетами, приступает к созданию сети классических дискаунтеров. Менеджеры компании…” Ну, и далее все в том же духе. Понятно, что написанное большинству непонятно, и вы начинаете размышлять — а почему так? В чем тут радость? Неужели в трудности перевода? С общедоступного и, стало быть, понимаемого всеми, на умышленно усложненный и понятный лишь ограниченному кругу лиц. Одни (они пока в меньшинстве) видят в этом свою избранность, другие (такие еще в большинстве) считают глупостью. Потому что нельзя же, в самом деле, читать тексты на родном языке со словарем. Что делать, как быть? Пока точка невозврата не пройдена, остановиться, перестать засорять язык шлаком, вернуть ему первозданную чистоту. Ведь были ж люди в наше время…

Признаюсь: слушая армянских депутатов первого послесоветского созыва, автор ловил себя на том, что выключать телевизор не поднимается рука. Не то, чтобы ораторы открывали Америку или говорили что-то из ряда вон, нет, ничего такого не было, было отточенное словоизъяснение на хорошем литературном языке. Автора, владеющего родным армянским не так хорошо, как бы ему хотелось, подобная речь завораживала, заставляла вслушиваться, и не столько в то, что говорилось (нередко неслась полная ахинея), а в то, до чего же изящно формулировалось сказанное и с каким артистизмом преподносилось слушателям.
Судя по отзывам коллег, лексический словарь нынешних парламентариев заметно увял, потеряв как в разнообразии, так и в количестве пользуемых в обиходе слов, но это депутаты как-нибудь переживут. Хуже, что косноязычие охватывает все новые и новые слои горожан, начинающих воспринимать птичий язык как родной.
— Да, каждый язык со временем меняется, иногда до полной неузнаваемости, — справедливо утверждает писатель Борис Акунин. И приводит пример: попытка завязать оживленную беседу с автором “Слова о полку Игореве” скорее всего закончилась бы неудачей. Мы бы не поняли предка, а он еще менее понял бы нас. Допустим, пращур жалуется нам:
— Сыпахуть ми тъщими тулы поганыхъ тльковинъ великый женчюгь на лоно и негуютъ мя.
Мы ему в ответ:
— В каком смысле “сыпахуть?” Чего-то мы не въезжаем. Фильтруй базар.
Тут уже не въезжает он. Говорит, что ему “туга умь полонила”. И мы расходимся печальные, не найдя общего языка.
Так оно в России. А у нас? Апер, джогумес, о чем говорю?
…Еще одна история, понять и объяснить которую опять же непросто. Капитан круизного лайнера “Коста Конкордия” с подходящей случаю фамилией Скеттино покинул терпящий бедствие корабль одним из первых, после чего взят под стражу и, скорее всего, будет судим. Потому что Скеттино он Скеттино и есть.
Но дальше произошло ничуть не лучше. Пассажиры, выжившие при крушении, начали выставлять предметы с затонувшего лайнера на аукцион. В числе лотов, в частности, меню из ресторана, где ужинали путешественники, бокалы и фишки из казино. Начальная стоимость фишки достоинством в один евро — девятьсот долларов. “Есть во всем этом нечто безжалостное и бессердечное…” — пишет итальянская газета Corriere della Sera.
Есть, конечно. Отдает даже мародерством с гробокопательством напополам. Но это лишь часть вопроса, проблема в другом, проблема в капитане корабля. На всех морях-океанах, во все времена и повсюду в мире они покидали судно последними. Если не успевали, шли вместе на дно. И никакое это не геройство, это в порядке вещей, иной ход действий на море недопустим. Но вот вам необъяснимое: корабль с пассажирами тонет, а капитан уже дома. (Здесь автор с чувством глубокого удовлетворения напоминает читателю историю, когда, увидев с берега Севана тонущих, министр по чрезвычайным ситуациям Армен Ерицян бросился им на помощь и спас.) Почему он и почему так, объясняется просто: совесть, обязанность, долг.

…А вот еще из труднообъяснимого, правда, место здесь нетривиальное, потому как место это — туалет. Если верить СМИ, в Армении решили приобрести за рубежом два современных общественных туалета. Сообщение настораживает сразу: как автору казалось, ватерклозеты мы могли бы делать и сами, не смартфоны небось… Ну, хорошо, сами не хотим, но чтоб около двухсот шестидесяти тысяч долларов за пару унитазов?.. Пусть даже с инкрустацией на крышке. И даже при том, что место постоянной прописки одному из туалетов определено по соседству с Татевским монастырем, а другому — у церкви Григора Лусаворича. Все равно, не божеское это дело разбрасываться деньгами в нашей, нельзя сказать чтобы неудержимо процветающей республике.
Любопытный изгиб туалетного сюжета: предпочтение в пользовании клозетами отдается интуристам, в то время как их въезд в страну в ближайшее время может быть приостановлен. Так утверждают некоторые СМИ, мотивируя версию отсутствием денег на выпуск въездных виз. Правда, ситуация может измениться, если правительство выделит на это дело сто семьдесят тысяч долларов, т.е. меньше, чем на возведение одного туалета повышенной комфортности. Таким образом, может получится так, что интуристов, увы, нету, а туалеты уже есть. И это тоже из того, что трудно объяснить.
Москва