“Игдыр… Ты был и ты есть, и не важно, какая собака дрыхнет сегодня на твоей земле”

Архив 201728/03/2017

Десять лет назад один из самых известных армянских художников ХХ века, Эдуард ИСАБЕКЯН, завершил свой земной путь. Все, что отмечено печатью этой неординарной личности – масштабные полотна, виртуозно сделанные рисунки, иллюстрации с его неповторимым прочтением образов и героев книг, личные дневники – летопись жизни родной страны, преподавательская деятельность более полувека, проекты директора Картинной галереи – он проработал на этом посту почти два десятилетия… – все значимо и бесконечно ценно.

 

…Слово Исабекяна, только ему присущий слог – отдельная история. Его единственная книга “Игдыр” завладевает читателем с первых же строк и уже не отпускает до самого конца повествования. Эдуард Исабекян на склоне лет сумел не только создать эпопею о родной земле, но в советские годы дерзнул поднять свой голос в защиту Игдыра. Это диалог с родной землей, которая после долгих лет молчания обрела язык, чтобы упрекнуть своих прежних жителей в том, что бросили ее. Это еще и гимн любви к Родине того, кто никогда не смирится с исчезновением уникального человеческого вида – закаленного в седых веках игдырца.

Проживающая в Москве химик-аналитик Гоар РШТУНИ, открыв первые страницы романа, пережила потрясение и, понимая, как же важно донести пронзительное слово настоящего игдырца до русскоязычного читателя, в каком-то невероятном горении стала переводить роман. Строчки, как струи бурной горной реки, полились из-под пера, ее складный русский язык удивительным образом зазвучал совсем по-армянски, переливаясь интонацией игдырской народной речи. Она не только перевела, но на собственные средства издала эту книгу. Импульс писательского вдохновения стал настолько сильным, что раскрыл феномен самой Рштуни: с тех пор на седьмом десятке лет она за шесть лет написала и издала 14 книг – художественно-аналитических исследований о крупных армянских деятелях. Фрагменты книги “Игдыр” в ее переводе, ставшей библиографической редкостью, предлагаем вниманию читателей. Кстати, готовится новое издание романа.

На снимке: картина Исабекяна “Видные деятели Игдыра”.

 

Из Википедии

“Игдыр (Цолакерт) – в настоящее время город и район в Восточной Турции (историческая область Восточной Армении, область Масяцотн Великой Армении). Составляет западную часть Араратской долины, находится на правом берегу реки Аракс, в 40 км к юго-западу от Еревана. Переименован в Игдыр султанским правительством Османской империи, в 1555 отошел Персии. После русско-персидской войны 1826-1828 гг. город вошёл в состав Российской империи, и с 1828 по 1917 годы был уездным городом Сурмалинского уезда Эриванской губернии. В 1918 году вошел в состав Республики Армения. В ходе турецко-армянских столкновений город был занят войсками Турции, а армяне, составлявшие большую часть населения города, были убиты или изгнаны. Игдыр вошёл в состав Турции по Карсскому договору 1921 года. Согласно первой всеобщей переписи населения Российской империи, в 1897 году в Игдыре проживало 4680 человек, из них 84% армян, 11,9% русских, 1,7% закавказских татар (азербайджанцев), 1,5% курдов и др. В настоящее время Игдыр имеет смешанное население из азербайджанцев, турок и курдов”.

 

Продолжение.

Начало в номере “НВ” от 21.03.17.

 

“Тайная вечеря”

– Мои игдырцы должны были, обязаны были остаться. Чего им не хватало? Воинов? Умения воевать? Или оружия?..

Это ты произнёс, Игдыр, невыносимо мне слышать твои жестокие слова… Сколько таких, как ты, городов брошены, покинуты. И какие города, какие земли, какие рассветы и звёздные ночи!.. Не ты один стоишь и ждёшь… Твои горожане и вправду были бесстрашны, упрямы, горды и заносчивы, но ведь вся русская земля была вывернута наизнанку, до тебя ли было с твоей землёй – с носовой платок, к тому же впритык к границе…

Мы были последними «выселенцами», ну, или бросившими тебя, называй как хочешь, но это был уже 1918-й год. Твои храбрецы со своим хмбапетом и горсткой бойцов пограничного гарнизона сумели продержаться всего три-четыре дня против вымуштрованной армии и примкнувшего к ней турецкого и курдского сброда… Ты же не крепость Карина и не укрепленный Карс с тремя рядами батарей на горе, с пушками и пулеметами без числа, с регулярным сторожевым войском и офицерским составом, с кавалерией и конными казаками… Да ещё твой наивный народ, который остался, поверив в «неприступность» твоей крепости и доверившись «неким людям». Таким же наивным армянам, которые твердили, что нынешний турок «не тот, что раньше», он новый, совсем другой, революционный, и потому друг, их друг – этих неведомых «неких людей». А этот «новый» турок был самый обычный, готовый съесть заживо безоружного, доверчивого армянина. Так с верой в нового турка они и погибли. Ох, Боже правый, всех перебили, да как!.. И истребляли их офицеры Кемаля-паши с красными звездами на папахах, с красными звездами…

В 1918-м году русский солдат уже решил не воевать за царя-батюшку. Он уже слышал про «Мир хижинам!» и «Землю крестьянам!» Он хотел пахать и сеять – и точка!

Уж кто-кто, а ты должен помнить ту ночь, за несколько дней до исхода, когда в доме Гарегина-ага собрались старейшины города на «тайную вечерю» и приглашен был также русский офицер высокого ранга Карельков – достойнейший человек, армянофил, он был знаком и близок со многими игдырцами. С суровой прямолинейностью военного он развеял излишнюю самоуверенность игдырцев, поведав им жестокую правду о том, что ни малочисленный оборонительный отряд, ни пограничный гарнизон не смогут противостоять надвигающейся катастрофе, и единственным разумным шагом – ты слышишь? разумным шагом – является исход. Исход без потерь и без паники. И добавил, что всем гарнизонам на границе давно дано предписание (тайное) – отступать без сопротивления.

Ты не видел, как вытянулись и побледнели лица твоих почтенных горожан, а Влас по обыкновению побагровел. Он словно язык проглотил – не нашел, что сказать. И это Влас, тот ещё спорщик! Да только о чем тут спорить! И наверное, они надолго остались бы в таком столбняке, если бы не взял слово один из игдырцев – предводитель-хмбапет, имевший славу храбреца…

– Я с моими парнями буду удерживать Оргов, Аргадж, пока вы будете переходить мост Маргары. Какое у кого есть оружие и патроны – несите во двор русской церкви. Не жалейте, неизвестно, пригодится ли оно вам ещё. Я знаю, что некоторые из вас уже переправили свои семьи, и правильно сделали, теперь надо обеспечить защиту остальных. Расходитесь без суеты, соблюдая порядок, и помогайте, чем можете: предоставьте телеги, фургоны, отдавайте свои и нанимайте за деньги – и не скупитесь. Это временное отступление, пройдет пара месяцев, и мы вернёмся…

По недоумевающим лицам собравшихся было видно, что суть происходящего до них не доходит, молчат потрясенно, так непостижимо и неожиданно то, что им пришлось выслушать: «нанимайте фургоны», «не жалейте средств», «временное отступление»…

И чему они так удивлялись? Ведь срываться с места, скитаться, оставляя свой дом и землю, для них было делом привычным, но твои горожане опять успели всё это позабыть. Самоуверенные гордецы…

Легко сказать: «отступаем в порядке»… Хмбапету что, ему жалеть не о чем. А ему, Власу, что делать с германским оборудованием, с двумя своими заводами? Вот и сжался в горсточку бедный Влас… Никто не собирался тебя покидать, уходить от тебя и бросать дома и сады с неубранным урожаем, пшеничные поля. Они думали, что просто запрут свои двери и ворота и спрячут ключи в карманы, пока не закончится «временное отступление»…

Карельков, уловив заметную перемену в настроении собравшихся, с привычной для военного предусмотрительностью решил дать людям время на то, чтобы окончательно осознать ситуацию и сжиться с нею.

– В вашем распоряжении семьдесят два часа: думайте, но не медлите. Надо действовать и ещё раз действовать.

 

Семьдесят два часа

Твои игдырцы, родной мой Игдыр, не могли остаться, это было бы непоправимой ошибкой, да им и не дали права на это. Им оставили одно право – на гибель, но игдырцы им не воспользовались, не захотели. Редко, но всё же случается, что и армянин принимает верное решение.

Влас, окончательно утративший способность соображать, привалившись к плечу Тер Месропа, говорил сам с собой:

– Семьдесят два часа – это выходит три дня, так? Да за три дня что можно сделать? В три дня дом не построишь, а вот сломать – так и трёх часов хватит! Даже завод мой за три дня порушить можно. Только зачем я его строил? Ведь я строил на века! А теперь вот ломай! Ради чего? Только и знаем, строим – ломаем, строим – ломаем. Чего ради?..

Последние слова он произнёс, чуть не крича, и полковник, кажется, понял, о чём бормотал раскрасневшийся Влас. Чтобы немного подбодрить несчастного и привести его в чувство, он в шутку произнёс:

– Дорогой мой Влас, счастье повернулось к тебе спиной? Ты тоже покажи ему свой зад.

Власу шутка пришлась по душе, его, похоже, слегка отпустило, и он отозвался, как всегда, мешая русские слова с армянскими:

– Вот именно: покажу, покажу, но не зад, а … – но не докончил, потому что заговорил Мелик Вртанес, самый состоятельный из землевладельцев Игдыра, человек почтенный, никогда в жизни не повышавший голоса. Заговорил тихо, срывающимся голосом, едва не плача:

– Ничего не пожалеем. Кому теперь всё это нужно – никому! – и Гарегин-ага, Хачатур-ага согласно закивали в ответ, печально, покорно. Но чем они могли помочь тысячам переселенцев? Десятком-другим нанятых телег? Да кто станет их ждать? И кто станет отдавать свою внаём, когда она ему самому необходима? Напрасный и бессмысленный разговор. Просто чтобы что-то сказать… для успокоения совести…

Потом в наступившей тишине молча выпили по последней и встали, горбясь от нахлынувших дум, и все почему-то заспешили по домам, будто сразу и вздумали трогаться. Гарегин-ага предложил полковнику заночевать у него дома и позвал к себе также Мелик Вртанеса, Хачатура-ага и Дро…

После этого «исторического» ужина, когда ни один из твоих игдырцев даже не попробовал что-либо съесть, зная, что кусок в рот не полезет, а если полезет – в горле застрянет, они отправились по домам, поникшие и растерянные, но уже всерьёз осознавшие, что надвигается бедствие, которому противостоять невозможно, и они – если не щепки, то вырванные с корнем деревья, подхваченные стихией, и исход, каким бы невероятным и нелепым он ни представлялся (и полковник ясно дал им это понять), это жестокая реальность, которую игдырцы не властны изменить, ибо это то, что не может не произойти, и произойдет неумолимо.

Влас, так и не пришедший в себя, побрёл домой в сопровождении Тер Месропа, который поддерживал его под локоть, видя, что у «заводчика» подгибаются колени, а Влас смотрел в землю и непрерывно твердил одно:

– Не понимаю… ничего не понимаю… Боже мой, скажи же что-нибудь, отец Месроп…

А тот, погруженный в раздумья, даже не слышал причитаний Власа. Потом, очнувшись, переспросил:

– Что-что? Ты что-то сказал, Влас?

– Говорю, ответь, что же мне теперь делать?

– Что ты можешь сделать? Запри свой завод, а ключи, хочешь, на крышу забрось, хочешь, в карман себе положи – и айда в дорогу, в Эриван.

– Ну запру я. Что, не найдётся, кому открыть?

– Еще как! А не отопрут, так двери сломают. Сломают, все наши двери сломают. И не верю я, что мы назад вернемся, – нет нам возврата. Мир не волей вашего хмбапета движется. Сдается мне, плохо наше дело и господь от нас отвернулся, не спасет… Это конец, конец… Но почему так сразу, внезапно, непостижимо, как гром среди ясного неба…

– Довольно, довольно, отец Месроп, не то пойду сейчас и подожгу всё, что есть… Спалю всё к чертям собачьим…

– Может, и вправду так вернее?

Тер Месропа одолевали чёрные мысли, ни выхода, ни лучика надежды он не видел.

– Иди, иди, с женой поговори, посмотри, что Овсанна скажет, решите, что делать будете. И я пойду…

А сам думал: Хорен, Норайр тут не останутся. Даже спрашивать не надо – нет у них другого выхода, нет выхода…

Видно, последние слова Тер Месроп произнёс вслух:

– Чего у них нет, Тер Месроп?

– Выхода у них нет, выхода… А ты и в самом деле иди подожги всё, и керосином полей, чтобы лучше горело, всё сожги, чтоб один пепел остался.

Захлестнули Тер Месропа гнетущие предчувствия, и мятежная душа пастыря против воли заставляла его повторять горькие слова Власа:

– Зачем? Ради чего? Зачем строили и строили – чтобы теперь рушить? Во имя чего? Только и делаем, строим да рушим… и чего ради?

Ему хотелось кричать, воззвать к небу, к всевышнему, вопрошая, что за наваждение! Отчего злой рок по пятам преследует целый народ? Не отстанет никак, и нет от него спасения!..

 

“Керосин принеси и шпишку!”

Они, земледельцы из армянских губерний Гер и Зараванд (области Древней Армении), оставили райские сады Хоя, Салмаста, Маку. Они пришли сюда, оставив обжитые дома и землю, и думали – это в последний раз. Припали к могучему христианскому народу, под его крыло пришли, чтоб покончить со злым роком.

А этот русский говорит: у вас только семьдесят два часа. Всего семьдесят два часа на то, чтоб собраться, открыть дверь и даже не закрыть её за собой, семьдесят два часа, чтобы спалить всё это дотла. В чём же дело? Что вдруг стряслось с этой могучей державой, что она такую малость, как Сурмалу, защитить не может и отдаёт турку, поганой ноги которого на этой земле вовек не бывало? Отдала, оставила ему Эрзерум и Ван, и Карс отдала ни за что ни про что. Теперь и Сурмалу. А дальше? Кто следующий, что ещё отдаст? Да и что осталось? Эриван? Ну, отдавай и его – и дело с концом! И в чём же состоял смысл их переселения, к чему было всё это? Как бы ни были плохи персы, но турки куда хуже! Не сравнить… Едва отвадили этих разбойников, турок и курдов, от Игдыра, только вернулись к заботам о доме, о саде, о церкви и школе… Свадьбы, крестины – сколько их было! У Тер Месропа нос вытереть времени не было, только и знал – крестил. В церкви Игдыр-мавы с двумя дьячками еле управлялся… Он вспомнил круглые, изумлённые глаза младенцев, когда он мазал миррой их лобики, то и дело отдергивая руку, чтобы они не хватали его за палец.

Его раненая душа исходила криком, безмолвно направленным к небу, к восхваляемому им всевышнему:

– Что же ты творишь, господи! Ты, жестокий, немилосердный, ты, полоумный слепец, без стыда, без совести!

Но, убоявшись своих крамольных мыслей, торопливо осенил себя крестом и зашептал покаянно, униженно:

– Прости, прости, господи, меня грешного!.. Совсем рассудком помешался, прости!..

Но не получил ответа, лишь ветер с воем гулял по пыльным улицам Игдыра, и собаки, словно почуяв беду, подняли разноголосый лай, и в этом шуме, казалось, слышится хихиканье городского дурачка яланчи Арсена: хи-хи-хи… ради чего?.. ради чего…

Взявший себя в руки Тер Месроп уже не слушал Власа, довёл его до дому, постучал в ворота и, не дожидаясь, пока Овсанна откроет дверь, пошел в сторону церкви Сурб Геворга, чтоб разбудить своих дьяков.

Тётушка Овсанна не узнала своего Власа. И так невысокий, Влас совсем съёжился, будто усох…

– Что с тобой, Влас? Что случилось? На себя не похож! Сядь, на, выпей воды…

– Не нужна мне вода! Ты мне лучше бутылку керосина дай… Спички дай, пойду, всё спалю!..

– Какой ещё керосин? Вай, ты с ума спятил, что с тобой?

– Тер Месроп сказал, надо сжечь. Неси керосин!

И Влас, кряхтя и стеная, сел и рассказал всё как есть.

– Вай, аман! Мой Аветис! Мой Амаяк! Дети мои!.. Да не может быть такого! – запричитала тётушка Овсанна.

– «Мой Аветис»… «Мой Амаяк», – беззлобно передразнил тётушку Овсанну Влас. Своих детей у них не было, и он хорошо понимал беспокойство жены из-за братьев и племянников:

– Говорят тебе, керосин принеси и шпишку, пойду, всё, что есть, подожгу, хорошо бы и себя тоже… «Мой Аветис»… «Мой Амаяк»… Тер Месроп верно сказал: кому теперь лимонад нужен! Давай неси, пойду подожгу…

Но ни Влас, ни кто другой ничего не сожгли. Разве может человек вот так взять и поджечь всё, что имел? Не может. Тот, кто построил дом, разбил сад, не может. Тот, кто зовется армянином, даже дом врага не смог бы поджечь. Ничьего дома он сроду не поджигал – это его дом постоянно жгли, рушили, палили дотла… А он ну хоть бы раз попробовал отомстить – пошел и поджёг дом того, кто обездолил его! Сжёг дотла и пустил прах по ветру, чтобы врагу тоже негде было голову приклонить, чтобы он тоже стал бродягой… Нет, не мстил. Постояв на пепелище, снова принимался класть камень на камень.

 

Исход

На следующее утро, ещё до рассвета, все церкви Игдыра заголосили, зазвонили тревожным звоном, к которому вскоре присоединились и колокола русской церкви. А голуби с крыш взмыли в небо неведомо куда и больше не вернулись…

Тронулись с места сурмалинцы… Начался исход. Поднялся на ноги весь гавар Сурмалу. Повозки из близлежащих сёл уже съехались к главной площади Игдыра, и именно они первыми пустились в путь по направлению к Эчмиадзину.

Весь Сурмалу снялся со своего места, и этому исходу никто не помешал. Перевал Оргова и Аргадж трое суток бок о бок с пограничным батальоном прикрывали от турок и твои храбрецы, пока переселенцы двигались к мосту Маргары и переходили Араз…

В курдских и турецких деревнях никто не рискнул нос высунуть – опять-таки из страха перед ними, твоими храбрецами, которые с налитыми кровью глазами, стиснув зубы, погоняли потных, в пене, лошадей и казались вездесущими. Твои ангелы-хранители. Обожавшие, боготворившие тебя твои сыновья.

Никто и никогда не вернулся по той дороге обратно…

Ты один остался. Приставив руку ко лбу, долго-долго смотрел им вслед, покуда последняя повозка не скрылась за мостом, и мгла легла на склоны Масиса и заполнила Сурмалу…

Твой старый пастырь звонил в колокола – то рассыпчатым мелким перезвоном, то медленно и мерно, до тех пор, пока ни одной живой души не осталось в городе, и даже игдырские собаки, свесив длинные языки, ушли вслед за телегами по дороге, ведущей в Эчмиадзин, оставляя за собой густое облако желтой пыли…

Может статься, поседевший за день этот священник был последним, кто покинул тебя, подобрав подол своей черной рясы. После него с Оргова и Аргаджа спустились парни, которые три дня и три ночи были в том аду. Молчаливые и ожесточенные, с лицами, чёрными от усталости, с остановившимся мрачным взором, они вели на поводу лошадей с привязанными к их спинам ранеными, истекающими кровью своими товарищами. Потери были немногочисленны, но они были…

Это твои сыновья остались там, в ущелье Оргова, под Аргаджем, в Эвджиларе. И гробов для них не нашлось – их завернули в саван и опустили в землю. Всех вместе, бок о бок, точно так, как они дрались. Никто не плакал над ними, только залп из маузеров разнёсся эхом по ущельям и теснинам Масиса…

Их матери узнали всё уже потом, в Эриване, и беззвучно заплакали – кто над картузом, кто над окровавленной рубахой, а кто над носовым платком или кисетом, вышитым невестой, не увидевшей брачного ложа. А жена Тер Месропа рыдала над пустым патронташем, оплакивая своего младшенького, золотоволосого и синеглазого Норайра…

Впереди был мутный, вздыбившийся Араз и спасительный мост Маргары. Ничего у них больше не осталось. Впереди – бурлящий беженцами Эчмиадзин, который скорбным звоном колоколов увещевал толпящихся на улицах, припавших к стенам монастырей несчастных изгнанников успокоиться, смириться, склонить голову под ударами судьбы и молить всевышнего, чтобы он сменил свой гнев на милость и простил…

Кровь твоих сыновей, которую они до капли отдали за тебя в Оргове, была последней и для тебя – ты слышишь, родной? Была последней кровью, отданной за тебя – обожаемого, любимого ими до самозабвения. Но потом их кровь лилась в Сардарапате, Апаране, Кешишкенде, Талине, Веди – везде, где она была нужна, чтобы удержать принадлежащий нам, армянам, клочок земли, а ты остался по ту сторону Араза и стал… географической точкой на карте – точкой, размером меньше булавочной головки, с надписью рядом «Игдыр».

 

“Маузеристы”

Словно по какому-то неписаному закону или молчаливому согласию запрещено стало даже произносить твоё имя. Никто теперь не вспомнит, почему, кем и по какому праву был наложен этот запрет. Испуганные ереванцы произносили шепотом «Игдыр», «игдырцы» и представляли себе каких-то страшных людей с маузерами в руках, разбойников, «маузеристов». Будто не эти же руки сеяли и жали, обрезали виноградную лозу, давили виноград и делали вино, да просто здоровались, в конце концов…

И никто не задавался вопросом, что же должны были держать в руках эти названные «маузеристами» безусые парни в Оргове, Аргадже и Игдыре, окруженных турецкими и курдскими деревнями, где вооруженный до зубов сброд поедал глазами каждый кусок хлеба в руках армянина. Что бы они делали без оружия, без маузера или «Мосина» в том же Эриване, когда кемалевы паши с красными звездочками на папахах объявились под Эчмиадзином, в Хатунархе, в Курдукули? Что они должны были делать? Сидеть по домам и ждать аскеров Ататюрка, когда весь народ, от католикоса до младшего учителя семинарии, надел белые маскхалаты и пошел в бой под Сардарапатом?! Не могли они сидеть дома, не такая кровь текла в их жилах – кровь истинного игдырца. Многие из них, большая часть, просто не успели стать солдатами, надеть форму бойца армии «независимой Армении» и вступали в бой, где пришлось, да так и полегли без всякой формы.

О если бы тысячи армян-изгнанников – и тех, кто погиб от ятагана, и нашедших «спасение» в мутных водах Евфрата – держали бы в правой руке оружие, Евфрат не стал бы красным от крови.

Не с пустыми же, руками должны были они в Зангибасаре, Ведибасаре, Талине, Кешишкенде, Нахичеване встать на пути разъярённых турок, которых подняли против армян мусаватистские ханы, паши Мустафы Кемаля!

 

Под юбкой у калбатоно

С другой стороны грузинские меньшевики нацелились на медные рудники Лори и Алаверди. Грузинская армия, не расстрелявшая ни единого патрона на кавказском фронте, улучила момент, чтобы завладеть алавердскими рудниками. Ещё бы, когда вол падает на колени – охотников до мяса хоть отбавляй! Вот они и покатили свой знаменитый бронепоезд, дошли до самого Санаина… и перевели дух, только когда оказались у себя в Тифлисе со своими калбатонами… оставив обломки бронепоезда на путях, увидев, как разъяренные лорийские крестьяне осыпают их градом камней, вырванных из скалы, точно так же, как много лет назад это делали ахпатские крестьяне…

О дорогие грузинские братья, добрые соседи, тысячелетиями живущие бок о бок с нами! Ну почему, почему вы незвано явились к нам и дошли до самого Санаина и Алаверди? Почему вторглись в дом вашего многовекового соседа, да к тому же когда его не было дома? Когда он, истекая кровью, не успевал отбиться от врагов? И зачем вам понадобились Алавердские рудники! Ведь когда бы и сколько бы меди вам ни понадобилось, для вас её не жалели. Вы нагрянули к нам средь бела дня со своей армией, на бронепоезде, без объявления войны, оставив свою совесть в Тифлисе, у своих прелестных калбатоно…

И почему же когда армия пашей Кемаля объявилась в Лори, где тоже имелись столь желанные медные рудники, ваше войско, которое только и искало поводя для драки, чтобы показать всем свою «доблесть», вдруг спряталось под юбки своих калбатоно? О, вы не хотели нарушать заключенный с Турцией и Германией договор о «нейтралитете», согласно которому обязались не мешать войскам Вехиба-паши на день раньше вступить в Баку. По просьбе другого нашего сердечного соседа… Единственной «помехой» этому оказались безоружные лорийские крестьяне, оставшиеся один на один с десятитысячным войском Вехиба-паши…

А Чхенкели, который, налив в серебряный рог отменного кахетинского, потрепал по плечу Хатисова и стал уговаривать его, слезно молившего о военной помощи, о войске… выпить вина и успокоиться:

– Пей, Саша, пей, генацвале, развей свою грусть, ведь армянин всё выдержит, он же привычный… – он не договорил «к резне», и продолжал наливать и успокаивать. – Он выдержит, Саша, а насчет войска… Не приведи Бог, турок пойдет на Тифлис. Что нам тогда делать? Ты пей, генацвале, и да перейдет ко мне твоя боль…

Боль перешла, но в Лори и в Каракилису, и какая была боль, какая бойня! Но армии паши они все же помешали, не дали днём раньше дойти до Баку. И признаётся в том сам Вехиб-паша, испытавший на себе силу лорийского войска. «Армян можно отнести к числу лучших воинов в мире», – заявил турецкий паша.

Так уж получалось, что мы всегда мешали всякого рода пашам, до них – персидским сардарам, еще раньше – арабам, татаро-монголам, бог знает ещё кому, чтобы наши «добрые» соседи могли жить, соблюдая «нейтралитет».

Когда вол падает на колени, охотников найдется хоть отбавляй, но на месте вола каждый раз оказываемся мы…


…Они делили с нами хлеб и соль

Крохотный лоскут оставленной нам земли стал похож на дом, с четырех сторон объятый пламенем, жильцы которого не знают, куда бежать, кого спасать, и сгорают в огне, и твои ребята – твои «маузеристы» – вместе со всеми. Что они могли сделать? Никакого другого дела они не знали – только драться, и они дрались… Всего-то и было у них, что маузер-«десятерик» да их юная жизнь…

О, как же кстати пришлось это спасительное десятизарядное оружие, называемое «тасноц» – десятерик, с которым подружились все, кто не желал, как овца, покорно идти под нож. Им не только твои парни дрались – все, у кого не было иного выхода…

Ни разу за тысячелетия существования армян их страна не была такой крохотной, такой ничтожно малой, размером с делянку для проса… Не стало земли, не стало… Куда ни глянь, везде расселись-разлеглись турки или курды, присосались как пиявки даже к этому крошечному лоскутку земли. А уж эти… То были турки и курды, которые жили рядом с нами, в наших домах и делили с нами хлеб и соль. И как они озверели, как распоясались в Талине, Даралагязе, Веди, Нахичевани, Зангибасаре – в нашем собственном доме! На нашей земле! У них были свои вдохновители, помимо пашей, – и опять-таки наши соседи…

О, Господи! Что им было нужно от нас, что ещё мы могли им отдать, кроме голода, тифа, умирающих беженцев и похожих на призраки сирот!

О, игдырцев можно было унижать и клеймить… Тех из них, чей маузер молчал, чья пуля осталась в стволе, не выстрелила, не разорвалась! Их проклял бы, заклеймил вечным позором и ещё при жизни вычеркнул из приходских книг сам Тер Месроп.

Когда мир рушится, самым дешёвым товаром становится жизнь и кровь человеческая. А кровь армянина и подавно не стоила гроша, о ней не жалели – жалели порох. И никто не спросил у Тер Месропа о погибших юношах из его прихода, о цене крови четверых молодых орлов не вспомнил никто. Ни капли сострадания или сожаления – навесили клеймо, и всё!


Армянская болезнь

И не в одних соседях, ближних и дальних, было дело. Мы сами тоже дали маху. Мы, вернее, выдвинутые нами (и не нами) «комитетчики», раньше всех переселенцев прибывшие в Эриван, успели устроиться в столице, протиснуться в парламент и ещё бог знает куда. «Комитетчики» вырывали друг у друга портфели. Особенно самые рьяные, самые революционные и архипринципиальные. Все провозглашали себя «спасителями», эти невезучие комитетчики, заражённые нашей застарелой армянской болезнью – разобщенностью. Все вместе взятые, они не стоили и ногтя своего народа. И не стоило верить любвеобильной велеречивости, с которой они били себя в грудь – особенно те, «проклятые», по словам твоего Тер Месропа, которые считали себя спасителями своего легковерного народа.

Они тоже были армяне, в конце концов, тоже любили свой народ, не все же были Ависами или Атарбекянами, были и среди них истинные патриоты. Но страдал от этой «любвеобильности» всё тот же несчастный народ. И здесь не повторишь презрительные слова древнего римлянина: «Народ, достойный своего кесаря». Потому что он, наш народ, был на голову выше своих «кесарей», своих правителей. И даже этих двух с половиной лет не прожила бы эта чудо-республика, если б её народ не был так околдован, так очарован своим творением…

– Но что им было делить? Ведь, как ты сам говоришь, у всех было одно желание, одна мечта – государственность, и эта мечта исполнилась…

Кто его знает… Ей нечего было дать им, нечем накормить, а они болели. Страдали неизлечимой болезнью – видимо, у других народов такой болезни нет… Она называется «отсутствие единения», и вакцины от неё нет, это старая, закоренелая болезнь, и лечить её никто не хочет…

(Окончание следует.)

 

Подготовила Лилит ЕПРЕМЯН