Холодная соль Тасманова моря

Архив 201126/04/2011

Тасманово море — не лучшее место для прогулок. Но положение обязывает. Другого пути к Австралии у армянских мореходов во главе с Зорием БАЛАЯНОМ нет…


МОРОСЯЩИЙ ДОЖДЬ И АКАДЕМИК МАРР

Темно-серая дымка. До горизонта рукой подать. Вторые сутки льет дождь. Ветер холодный, порывами морозный. “Дыхание Антарктиды”, короче говоря. “Армения” вся в воде. Обычно светлого цвета палуба под дождем непривычно потемнена. Люки задраены, все закрыто. Спят сдавшие утром вахту Гайк и Мушег. Спит на верхней полке Ваагн. Арик, уткнувшись носом в компьютер, сканирует очередной материал. Из камбуза веет жареным луком — это уже Сако. Душно. Решил подняться по трапу и приоткрыть стеклянный люк-дверцу. Под брезентовым навесом стоял Сэм. Я помахал ему рукой, как обычно, медленно-медленно, как Брежнев на мавзолее в дни парадов. Потом повертел пальцем. Это означало — какая скорость? И тотчас же раскрыл пятерню, давая понять, что, наверное, пять узлов. Он показал пятерню и один палец. Шесть лучше, чем пять. При шести узлах за сутки проходим сто сорок четыре мили, а при пяти — сто двадцать. Разница немалая. Переброситься словами не довелось. Шквалистый ветер — не перекричишь.
Прислушался. Шум от дождя необычный. Присмотрелся. Дождь не похож на дождь. Точнее, капли не похожи на капли. Вспомнил, как эдак лет шестьдесят тому назад в военно-морском училище нам читали лекцию по метеорологии, и там была такая тема — осадки. Вот тогда я и узнал, что диаметр капель дождя составляет от пяти до семи миллиметров. Когда меньше — это уже не дождь, а морось. Вторые сутки моросит. Да, Тасманово море — это не место для прогулок. Может, мы пришли сюда в неурочный месяц. Как-никак за бортом — середина апреля. Разгар осени. Правда, я знаю, придет время, когда мы с тоской будем вспоминать эту прохладу, которую назовем, небось, живительной. А пока “Армении” надо держать курс к проливу Басса, чтобы краешком киля коснуться вод Индийского океана, давая понять, что очередь дойдет и до него. До финишного океана.
По обыкновению в такие дни, такие часы, когда денно и нощно ветер надрывно гудит, слава Богу, попутный, целыми сутками невозможно выходить на палубу. И тогда штурманом на неопределенный срок становится навигатор. Тогда из-за жуткой качки я, например, ложусь на свою полку, держась за какой-нибудь выступ, или роюсь в моих архивах, книгах, бумагах, большая часть которых посвящена армянской архитектуре. Я уже писал, что у нас есть перечень более тысячи семисот армянских церквей. Однако я вовсе не намерен изучать их и вообще мало разбираюсь в архитектуре. Меня больше волнует их история. И вообще история всей армянской храмовой архитектуры. Это ее имел в виду выдающийся искусствовед Владимир Стасов, когда говорил, что Армения пришла в Россию не с пустыми руками. И вот у меня в руках книжка другого выдающегося ученого, востоковеда и лингвиста Николая Яковлевича Марра. Мое поколение знало это имя только в связи с тем, что его критиковал “гениальный” языковед всех времен и народов Сталин в своем “гениальном” труде, который, кажется, назывался “Марксизм и вопросы языкознания”. В годы перестройки издательство “Айастан” выпустило крохотную брошюру академика Марра на русском языке. Тираж по нынешним меркам баснословный — двадцать тысяч экземпляров. Но все они прошли мимо ушей и глаз советской общественности, которая в это время занималась развалом советской власти. Трудно сказать, где они сейчас: на складах, на полках библиотек, в чуланах, а может, сожгли в те холодные годы.

Знакомясь со множеством материалов, я убедился, что историю нашу раньше знали лучше и Армения была узнаваема во всей своей древности. Раньше знали куда шире и куда глубже, нежели сейчас. Сегодня мы занимаемся только одним из самых трагических этапов нашей истории. Нет сомнения, мы, разумеется, должны говорить и писать о геноциде. Должны бороться и добиваться признания турками своей вины. Но если будем заниматься в самых высших сферах только и только этим, то мы невольно дадим понять всем, в том числе и высшим сферам, что вся наша история ограничивается лишь рамками периода от 1893 года до 1923 года. Это, кстати, как раз то, что очень нужно и не только туркам. Больно и обидно. Ибо есть у нас величайшие аргументы для познания и признания многих исторических фактов Армении. Именно об этом говорил академик Марр, читая лекции в Париже в 1925 году на армянском языке. Заранее прошу прощения за пространную цитату: “Дело не в том, что занимающие меня ныне научные вопросы претендуют на всемирное значение и что я, погрузившись в широкие объятия доисторической культуры Европы, Африки и Азии или Евро-Афро-Азии, целиком отдался изучению человечества как говорящей сущности и особенно языка первообитателей Европы. Дело в том, что и культурное прошлое Армении, по нашему убеждению, нельзя представить и даже непозволительно изучать иначе, чем как существенную и творческую часть всемирной культурной общности. Армянская нация, та самая армянская нация, для которой нынешние государственные силы затрудняются определить место на земном шаре для самостоятельной спокойной жизни и отказывают в самом этом праве, не видят даже усыпанную тысячами и тысячами великолепных культурных памятников исконную обетованную землю армян, где жил этот народ, неразрывными и неопровержимыми узами связанный со всем цивилизованным человечеством и особенно с народами Европы, — эта самая армянская нация не только облагораживает, но и является важнейшим звеном для изучения возникновения и путей развития всех их культур”.
И так все сорок четыре страницы текста лекций выдающегося ученого, слово которого является не одой, не панегириком, а научным и философским анализом. Марр приходит к выводу, что об армянской истории и культуре мир плохо знает потому, что пишут об этом в основном на одном языке, на русском. Сегодня, увы, и этого языка уже нет. Да, думаю, собственно, и на армянском у нас в этой связи пишут и мало, и не совсем то. Но лучше опять обратиться к Марру: “…Он, этот “народ малый”, как скульптурно четко выразился Хоренаци об армянской нации, был не просто одним из наследников одной лишь яфетической мифологии — он был и есть старейший первопреемник всего рожденного общечеловеческим источником культурного наследия, верным хранителем — щедрым сеятелем и терпеливым взращивателем всей совокупности этих традиций на Востоке и Западе”.
И ведь выдающийся ученый был не единственным, кто писал аналитические материалы о культуре Армении. Он не раз трогательно и даже изящно признавался: “По происхождению я не имею чести быть армянином”. И таких тысячи. И все их книги остались в прошлом веке, если не в прошлых веках. Сегодня наша молодежь не знает даже имени Марра. Ни в спюрке, ни дома.
Рядом с Марром на полке стоит книга “Армения в мыслях и сердцах”. Автор ее — один из инициаторов и провозвестников Карабахского движения, профессор Московского государственного университета Грант Епископосов. Талантливый философ и пытливый исследователь в годы Карабахской войны, когда линии фронта постепенно переходили из окопов родной земли на газетные полосы и экраны телевидения, выпустил бесценный сборник трудов, оценок, высказываний об Армении от Геродота до Маркса и Маргарет Тэтчер. А ведь речь, кроме всего прочего, как говорит Николай Марр, идет о том, что “… среди восточных народов армяне были не только первыми, но и единственными, кто основал в Европе научные заведения для усвоения европейской культуры”. Об этом с восторгом писал великий Байрон. Речь идет об исторических фактах, о которых сегодня забыли даже мы, армяне.
Собственно, вовсе не случайно, что, кроме самого Месропа Маштоца, в судовой библиотеке есть множество изданий, в которых хранится наша историческая память. Не нами сказано: “Без действенной исторической памяти нет будущего. Ибо речь идет о стратегии народа”.
…А дождь все еще продолжает моросить с холодиной, напоминая нам, что не так уж далеко до Антарктиды. Зато совсем недалеко долгожданная Австралия, так что остается открыть новую папку, на которой нарисован готовящийся к прыжку кенгуру…

ЖЕЛТАЯ ЛУНА, НЕОБУЗДАННЫЕ ВОЛНЫ

Как же это описать? Да еще без мудреных голландских морских терминов. Начнем с того, что, действительно, прогнозы погоды сходятся с реалиями жизни. Обещали к середине Тасманова моря на три дня ветер под пол-урагана, и вот уже сутки идем по взбесившемуся морю. Да, конечно, двадцать-двадцать пять узлов — это не ураган, а anaai eeou — половина урагана. Но это все равно очень много.
Я стою у главной “комнаты” судна, где мы едим, где, как это было на “Киликии”, принимаем гостей. Время от времени достаю из кармана записную книжку и, согнувшись в три погибели, делаю записи. Стараюсь бумаге передать даже звуки ветра и шума от прохождения парусника по волнам. Вдруг наступает на целую секунду, на целую вечность громкая тишина, завершаемая взрывом. Это “столкнулись лбами” сразу несколько волн. Помнится, покойный наш кок Самвел Саркисян никак не хотел соглашаться с тем, что такое возможно. А я вот вижу, как это происходит. Взгляд останавливается на ползущем вдалеке вале, который вскоре начинает сворачиваться, как ковер. А сворачиваясь, начинает разбухать и превращается в огромный холм, перед которым образуется огромная и глубокая ложбина, отчего холм начинает походить на огромную гору. И видно, как острый нос парусника опускается вниз. И вот-вот гора рухнет на судно. Нос начинает медленно, разрезая склон горы, взбираться на вершину. Не дойдя до середины склона, судно повисает в воздухе. Горы как не бывало. Она исчезла. Неожиданно белые усы, разрезаемые носом судна, поднимаются вверх, и порыв ветра, подхватив пенистую шапку, сдувает ее на палубу. Рукавом куртки вытираю, ощущая на губах и зубах густую холодную соль. И надо же, в это самое время думаю о свеженьком огурчике. Как он был бы кстати с солью.
Между тем ветер усиливается. Флаг Армении на корме натягивается так сильно, что напоминает жесткую фанеру красно-сине-оранжевого цвета. Весь ужас в том, что по прогнозу ветер будет еще сильнее, а волны — еще круче. И так всю ночь, как говорит Гайк, весь следующий день и аж до полуночи. Все это в течение нескольких дней и ночей подряд перемешивается, перемалывается, создавая образ шторма, урагана, толчеи, и все это — красотище. Даже луна другая, необычная. Кто-то из ребят сказал, что не то в Аргентине, не то в Чили, не то на острове Пасхи слышал: мол, нынче луна заметно приблизилась к земле. Но она не только стала больше. Уж больно густая на ней желтизна. Да такая, что не видно знакомых с детства пятен. Я не хочу спускаться в свою каюту. Ей Богу, в такие часы там нечего делать. Ребята легли спать. Только вахтенные стоят у штурвала — Гайк со своим напарником Мушегом. То и дело один из них спускается вниз. Чаще всего Гайк. Он, как уже говорилось, главный картограф и главный метеоролог, там, внизу, у него карты и приборы. Появился на корме Сэм. Самвел, как я его иногда называю, Капитанян. Огляделся. Посмотрел на меня. Поднял руку, покачиваясь из стороны в сторону. Я показал рукой на скамейку. Сэм сначала вылезает из трюма, потом хватается за веревки. И под конец громко плюхается впереди меня на скамейку. Между нами раздвижной стол, покрытый брезентом. Время от времени на нас летят брызги. Мы так сгибаемся, что лбами касаемся мокрой поверхности соленого стола. Глаза радостные. В них какая-то восторженность. Небось, радуемся, что непрекращающиеся ветры с волнами непрерывно хлещут по бортам яхты и что корпус достойно выдерживает удары. И я начал с места в карьер:
— Ты когда впервые подумал о кругосветке?
— С середины восьмидесятых, — ответил он с ходу, словно ожидал именно такой вопрос в столь неурочный час, хотя прекрасно знал, что для меня нет такого понятия, как неурочный час.
— Почему именно тогда?
— Весь мир довольно капитально готовился к пятисотлетию открытия Колумбом Америки. Мы, тогда еще молодые яхтсмены, конечно, завидовали тому, как действительно активно готовился весь морской и сухопутный мир встретить этот праздник. Уже тогда я знал, что Меккой парусного спорта считалась Новая Зеландия. Я ведь все эти дни на Северном острове Новой Зеландии только и вспоминал о тех днях.

Тут я прерву наш диалог и скажу о том времени, о котором рассказывает Самвел. Ему тогла было около двадцати пяти, мне — около пятидесяти. И я хорошо помню ту пору. Действительно, мир готовился через десять лет организовать праздник, а в Советском Союзе тщетно пытались решить продовольственную программу. И вдруг какие-то романтики, видите ли, решили принять участие в этих юбилейных гонках: одни — вокруг света, другие — в массовом порядке пересечь Атлантический океан по маршруту Колумба. И среди мечтателей — будущий капитан-наставник “Киликии” и будущий капитан “Армении”, который то и дело заполнял многопунктные анкеты для участия в международных гонках. Рвался, конечно, и в популярную, действительно, “Мекку” яхтсменов — Новую Зеландию. Ему казалось, что начавшаяся перестройка — это действительно перестройка. Кое-что менялось в нашей жизни, в том числе и в жизни яхтсменов. И Самвел на яхте “Аджария” выходил за пределы Черного моря. Надо представить состояние души настоящего моряка, который оказался в Средиземном море. Ходил не только в Болгарию, но и в Грецию. А российские и украинские порты стали для него родным домом.
В 1992 году едва ли не все яхтсмены планеты Земля уже были готовы участвовать в пятисотлетней юбилейной гонке, посвященной открытию Америки. У всех на устах имя Христофора Колумба и испанского порта Кадис, откуда 3 августа 1492 года взяли старт каравеллы “Санта Мария”, “Пинта” и “Нинья”. Кстати, именно там, в местечке Палос, находился уже хорошо известный в Европе путешественник Мартирос Ерзнкаци. И если учесть, что Колумб с огромным трудом набирал экипажи для трех каравелл, то нельзя не согласиться с научным мнением Сен-Мартена, Ачаряна и Португаляна, которые считали, что начальник экспедиции двумя руками должен ухватиться за профессионального путешественника, владеющего искусством моряка и знанием множества европейских языков. Но вернемся к Самвелу Карапетяну (на снимке), который по окончании Ереванского политехнического института осознал: вуз дал ему много знаний, но не дал божьей специальности, соотносящейся с сутью божьей искры, от которой зажигается пламя в душе яхтсмена.
И в этой связи в условиях, прямо скажем, экстремальных, я спросил об одиночном плавании.
— Я знал, что вы спросите меня об этом. Скажу честно. Сегодня без идеи, без так называемой идеологии нет смысла отправляться в одиночное плавание. Вот сейчас у нас на яхте “Армения” есть эта идея. Да еще какая! Спюрк, Месроп Маштоц… Вы правы, мир, увы, ничего не знает о том, почему армяне рассеяны по всему свету и почему они всюду строят церкви. Это великая идея самой кругосветкой или, как вы говорите, самой географией спюрка рассказать, показать и раскрыть все это миру… Хотя должен признаться, что любая кругосветка — это всегда явление, особенно если огибаешь мыс Горн или одолеваешь Тасманово море.
В этот миг очередной порыв шквалистого ветра с огромной силой сдул верхушку выползшей из-под левого борта пенистой волны. Мощный поток волны ударил мне в спину и в затылок, а Самвелу — прямо в лицо. Скажу честно: подобная сцена всегда вызывает хохот на палубе. Вот и захохотали мы с Самвелом. Засмеялся стоящий за штурвалом и без того всегда улыбающийся Ваагн, да и кок Сако хохотал, показывая свои белые зубы, как это делает Вахтанг Кикабидзе. Мы с Самвелом кинулись вниз по своим каютам. Я разделся. Обдал холодной пресной водой тело, не дожидаясь, пока она хоть чуть согреется. Протер тело докрасна. И подумал: как все это хорошо, черт возьми! Хотелось как можно быстрее подняться наверх, посмотреть на волны, подумать о том, как хочется обуздать шквальный ветер, оседлав девятую волну, как дикого мустанга, и плыть. Плыть. Плыть…
Тасманово море