“Гражданин, я извиняюсь, вы член Союза писателей?”

Архив 201008/06/2010

Этим летом замечательному режиссеру Георгию ДАНЕЛИИ исполняется 80 лет. Юбилей. Он с первых своих фильмов еще с конца 50-х запомнился зрителю. А лучшие работы — “Я шагаю по Москве”, “Не горюй!”, “Афоня”, “Мимино”, “Осенний марафон” — и вовсе сделали его общесоюзным любимцем. Эти фильмы, добрые и умные, — составляющая часть воспоминаний о “хорошем” советском прошлом. Они вызывают ту самую сладкую нежную тоску, которую приятно называть ностальгией.
Георгий Данелия пришел в кино после того, как окончил Архитектурный институт. Но первый шаг был сделан еще в 41-м, когда сыграл роль в фильме “Георгий Саакадзе”. И пошло-поехало. Актер, режиссер, сценарист. И писатель. Недавно в Москве вышла его вторая автобиографическая книга с воспоминаниями о былом, о друзьях и коллегах. Написаны они тепло, с грустью и очень остроумно. У него и фильмы такие, поэтому не устаревают, не забываются. Среди тех, о ком пишет батоно Георгий, есть и его армянские друзья — Рубен Мамулян, Лев Кулиджанов, Мгер Мкртчян.
Предлагаем читателям отрывки из этой книги. Продолжение в следующем номере “НВ”.

ФЕДОР, РАЗДЕВАЙ!

…Думаю, что должен упомянуть и о некоторых привилегиях, которые принесла мне дружба с народным поэтом — Расулом Гамзатовым.
Как-то, в самом начале работы, мы с Гамзатовым и Огневым приехали на моем “Москвиче” в Дом литераторов пообедать. Пока я запирал машину и снимал щетки, чтобы их не украли, Расул и Володя прошли в ресторан. Меня на входе остановила вахтерша:
— Ваше удостоверение. (В Дом литераторов пускали только по членским билетам Союза писателей, а у меня такого не было.)
— Я шофер Расула Гамзатова, — сообразил я и показал ей щетки.
— Проходите.
Лет через десять, когда приехала итальянская делегация — Софи Лорен, Марчелло Мастроянни, Луиджи Де Лаурентис, — я пригласил их на ужин в ресторан Дома литераторов.
За эти годы я стал узнаваемой личностью: меня несколько раз показывали по телевизору в “Кинопанораме”, фотографии мелькали в журнале “Советский экран”. И теперь в Доме литераторов меня встречали тепло и сердечно.
Когда мы все вошли в вестибюль, я сказал вахтерше:
— Это итальянские гости. Они со мной.
— Пожалуйста, пожалуйста, очень рады вас видеть! — поприветствовала меня вахтерша.
Я повел гостей к гардеробу. За спиной слышу мужской голос:
— Ты чего это пускаешь кого попало? Почему членские билеты не спрашиваешь?!
Я обернулся. К вахтерше подошел важный мужчина. (Как выяснилось потом, администратор Дома литераторов.)
— Это не кто попало, это гости вот этого товарища, — вахтерша показала на меня.
— Гражданин, я извиняюсь, вы член Союза писателей? — спросил меня администратор.
— Нет.
— Федор, не раздевай! — дал он команду гардеробщику. — Сожалею, но у нас только для членов Союза писателей.
Но тут вахтерша поспешно громким шепотом сообщила:
— Это шофер Расула Гамзатовича!
— Что ж ты сразу не сказала?! Здравствуй, дорогой! — администратор крепко пожал мне руку. — Федор, раздевай!

РАСУЛ

Даже те, кому осталось, может
Пять минут глядеть на белый свет,
Суетятся, лезут вон из кожи,
Словно жить еще им сотни лет.
А вдали в молчанье стовековом
Горы, глядя на шумливый люд,
Замерли, печальны и суровы,
Словно жить всего им пять минут.
В шестидесятых годах народного поэта Дагестана Расула Гамзатова избрали (назначили) членом Президиума Верховного Совета СССР (высший орган законодательной власти). Расул впервые явился на заседание этого Президиума и занял свое место за длинным столом. Вокруг стола ходили хорошенькие девушки в белых кофточках с бантиками и деликатно спрашивали у членов Президиума: “Не хотели бы вы послать телеграмму?” Расул сказал, что хочет. Взял у девушки гербовый бланк, на котором сверху, красным по белому, написано: “Правительственная телеграмма”, что-то написал, отдал бланк девушке и сказал:
— “Молнию”, пожалуйста!
Девушка быстро, почти бегом, направилась к выходу из зала заседаний.
— Девушка! Одну секундочку! — остановил ее председатель Президиума Анастас Иванович Микоян.
— Расул Гамзатович, я думаю, товарищам интересно, кому наш любимый поэт в этот памятный день отправляет телеграмму и что он написал. Если это не секрет, конечно.
— Не секрет. Пусть девушка прочитает.
Девушка посмотрела в телеграмму и покраснела.
— Дайте мне, — сказал Микоян.
Девушка принесла ему бланк с те
леграммой, и Анастас Иванович прочитал: “Дорогая Фатимат! Сижу в Президиуме, а счастья нет. Расул” (Фатимат — жена Расула).
Это ему простили. Обиделись немножко, но простили.
…На одном из заседаний после голосования Микоян сказал:
— Товарищи, Министерство здравоохранения рекомендует через каждый час делать пятиминутную производственную гимнастику. Думаю, и нам стоит последовать этому совету. Не возражаете?
— Возражаем, — сказал Расул.
— Почему? — насторожился Микоян.
— Я целый час руку поднимаю — опускаю, поднимаю — опускаю. Разве это не гимнастика?
И это ему простили!
Но когда на правительственном банкете в Кремле, по случаю юбилея Октябрьской революции, Расул поднял тост “За дагестанский народ, предпоследний среди равных”, а на вопрос — “Как это могут быть среди равных предпоследние?” — ответил: “Последние у нас — евреи”, — это ему уже простить не смогли! На него так обиделись, что даже исключили из членов Президиума. Но через какое-то время вернули, — видимо, поняли, что без Расула Гамзатова на Президиуме стало очень скучно.
Многое из сказанного Гамзатовым стало афоризмами. Упомяну только последний:
“Дагестанцы, берегите эти бесплодные, голые скалы, кроме них у вас ничего нет!”  

ГОЛЫЙ
ЛЫСЫЙ МУЖИК

В семьдесят шестом году американцы отобрали “Афоню” для показа на кинофоруме в Лос-Анджелесе, и я должен был полететь туда на три дня.
Перед вылетом меня вызвал Николай Сизов (директор “Мосфильма” — “НВ”) и сообщил, что фильм Акиры Куросавы “Дерсу Узала” получил в Лос-Анджелесе “номинейшн” на “Оскара” за лучший иностранный фильм и поручил мне эту “номинейшн” получить и привезти.
— Это такая доска, на ней нарисован голый лысый мужик, — объяснил мне Сизов. — Фильм — наш, советский. Ты все равно летишь туда, вот и возьми эту доску, чтобы мне из-за этого сутки в воздухе не болтаться!
Из-за нестыковки самолетов в Нью-Йорке я задержался и в Лос-Анджелес на день опоздал.
Доску с голым лысым мужиком вместо меня получил помощник консула, и, когда я прилетел, он мне эту доску вручил. А также он дал мне билеты на торжественную церемонию и на банкет. И объяснил, что в зале я обязательно должен сидеть на своем месте, потому что всех номинантов будет снимать телевидение.
В этот же день был просмотр “Афони”. В холле кинотеатра меня встретили классик американского кино — автор фильма “Королева Христина”, кинорежиссер Рубен Мамулян и советский консул (консул специально прилетел на просмотр “Афони” из Сан-Франциско). Мы стояли и беседовали. Мамулян сказал, что в этом году советский фильм вряд ли получит “Оскара”. По политическим мотивам.
Пришли на просмотр и бывшие мосфильмовцы — Яша Бронштейн, Миша Суслов и другие… Они стояли в стороне и ко мне не подошли, чтобы у меня из-за общения с эмигрантами не было неприятностей. И я к ним не подошел, чтобы не подумали, что они агенты. Так мы и смотрели друг на друга издалека.
Зал был большой, около трех тысяч мест. Я сидел с Рубеном Мамуляном, смотрел на экран и думал: “Зачем я привез сюда эту картину? Они ничего не поймут”. Чтобы перейти дорогу, я стоял полчаса из-за машин, а у меня за весь фильм проехало не больше десяти-двадцати.
Но американцам фильм, как ни странно, понравился. Они долго аплодировали, и была очень доброжелательная пресс-конференция.

РУБЕН МАМУЛЯН

Рубен Мамулян был родом из Тифлиса. Уехал он где-то в начале двадцатых, а разрешили ему посетить родину только через полвека — в семьдесят третьем. До этого считалось, что он снял антисоветский фильм “Ниночка” и впускать этого очернителя в страну ни в коем случае нельзя. “Ниночку” эту никто не видел — но так считалось! Во время той поездки Мамулян показал мне фильм, и, вернувшись в Москву, я сказал начальству, чтобы они посмотрели фильм. “Ничего антисоветского в этой ленте нет. Смешная и добрая комедия с Фрэдом Астером в главной роли”. Начальство посмотрело “Ниночку”, и Мамуляну дали добро на въезд.
В Тбилиси его принимал Лева Кулиджанов. Он рассказал: в день приезда, уже ночью, когда они возвращались из ресторана на фуникулере, Мамулян захотел посмотреть на дом, где он жил до революции. В Сабуртало они вошли в типично тифлисский дворик — с фонтаном посередине и верандами, и Рубен стал вспоминать и показывать, кто где жил. И вдруг откуда-то сверху женский голос:
— Рубен, это ты?
На веранде третьего этажа, облокотившись на перила, стояла седая женщина в халате.
— Я.
— А меня ты узнаешь? — спросила женщина.
— Нет… Хотя… Подожди, подожди. — Рубен снял очки. — Узнал! Ты Натэлла!
Та покачала головой:
— Натэлла там, — она подняла палец и показала на небо. — Я ее дочь.
***
Ровно в шесть ко мне в номер поднялся Мамулян.
— Ты что, еще не одет?! — удивился он.
— Как не одет? Одет. — На мне был мой парадный синий костюм, рубашка, галстук.
— Но нужны смокинг и бабочка! — Сам Мамулян был в смокинге и бабочке.
Я сказал, что никто меня не предупредил и свой смокинг я не взял. (Смокинга у меня вообще никогда не было.)
— Что делать? Прокат закрыт! Ну ладно, сойдет и костюм, но бабочка у тебя хотя бы есть?
— Есть! — И я достал из ящика бабочку.
Ту самую бабочку, которую мы купили с Таланкиным в шестидесятом году в папиросном ларьке перед поездкой на фестиваль в Карловы Вары.
Я не удивился, когда в самолете обнаружил в ботинке эту бабочку. Дело в том, что бабочка висела у меня в шкафу вместе с галстуками над ботинками. Иногда идешь, чувствуешь какой-то дискомфорт, снимаешь туфлю, а там бабочка! Это случилось и перед вылетом в Америку. (Упала в ботинок.)
Я пошел в ванную, снял галстук и примерил бабочку. Она была на резинке, узкая и мятая. Резинка жала. Я снял бабочку, стал развязывать узелок. Узелок не развязывался. Я начал помогать себе зубами, узелок поддался, но и зубы отлетели! “Тьфу, забыл, что передними можно только улыбаться!”
Перед отлетом в Америку у меня разболелся передний зуб, и я пошел к Семену Семеновичу, знакомому стоматологу. Он сказал, что зуб надо удалить, а то вдруг он у меня там, в Америке, заболит, а зубы лечить в Америке очень дорого, дешевле машину купить! Он выдрал мне зуб, обточил два соседних, поставил временные коронки и предупредил, что пищу надо жевать коренными, передними только улыбаться.
Я сунул зубы в карман и посмотрел на себя в зеркало — без них я себе не понравился.
— Георгий, поторапливайся! — позвал меня Мамулян.
— А сколько нам ехать?
— Минут сорок.
“Высохнет”, — подумал я и смочил бабочку водой.
У гостиницы нас ждал черный лимузин с советским флажком. Это мне уж совсем не понравилось.
Я положил бабочку на сиденье, сел на нее. И так, с красным флагом на капоте лимузина, с зубами в кармане и с мокрым задом, представитель великой державы поехал на национальный праздник американского кино.
Перед зданием, где происходит церемония вручения “Оскара”, выстроены временные трибуны, на которых сидят десятки тысяч зрителей, пришедших посмотреть на подъезжающих “звезд”. Тысячи корреспондентов, сотни полицейских. Блицы, прожектора, оркестры, лимузины. В мощных динамиках звучат объявления: “Элизабет Тейлор”! “Грегори Пэк”! “Лайза Миннелли”! “Джек Николсон”!..
Вошли в фойе. Я смотрю только на бабочки и на зубы. Бабочки на всех разные — атласные, бархатные, шелковые, серебряные, прошитые золотой нитью, с бриллиантами — но все широкие! А зубы у всех одинаковые — ровные, блестящие, заграничные! Если судить по шкале моего зубного врача, у каждого во рту — минимум “Мерседес”, а у некоторых и “Роллс-ройс”. И все улыбаются.
Рубен сказал, что поскольку мы сидим в разных местах, надо договориться, что после окончания мы встретимся здесь, и заметил, что бабочка на мне сидит косо. (Я нацепил ее в последний момент.)
Я пошел в туалет, снял бабочку, перевернул, надел наоборот. Теперь она встала набекрень в другую сторону. “Хрен с ним, — подумал я. — Все равно меня никто здесь не знает”. И пошел в зал на свое место.
Там рядом со мной оказался продюсер Акиро Куросавы. Имя его я сейчас точно не помню, а выдумывать не хочу. И для краткости буду называть его “Мой Японец”. Фильм “Дерсу Узала” снимался на “Мосфильме”, и мы с Моим Японцем были хорошо знакомы — часто обедали вместе в столовой. Мой Японец мне обрадовался, я ему — тоже, он был очень симпатичный человек. (Тем более что доска с “голым лысым мужиком” уже стояла у меня в номере на диване!) Мой Японец тоже обратил внимание, что бабочка у меня сидит криво. Я сказал, что знаю об этом, и продемонстрировал ему непокорный нрав моей бабочки — нажал на нее пальцем и отпустил, она моментально заняла прежнюю позицию. Мой Японец сказал: “джаст э момент”, потрогал мою бабочку, потом достал кошелек, вынул из него монетку десять центов, опустил ее в складку верхнего крылышка бабочки, посмотрел внимательно и сказал:
— Ол райт, Джордж!
В зале церемонии для вручения премии “Оскар” кроме огромного экрана на сцене в поле зрения сидящих есть еще небольшие мониторы. Церемония вручения происходит так: называются все пять претендентов и их всех показывают на большом экране и на маленьких мониторах. Потом мы видим ликующего победителя, который выбегает на сцену, получает фигурку и говорит длинную речь. Я не знаю, сколько всего вручается “Оскаров”, но тогда мне показалось, что их было не меньше тысячи — за лучший видовой фильм, за лучший документальный фильм, за лучший анимационный фильм, за лучшую музыку, за лучший сценарий, за лучший реквизит, за лучший кастинг — и все это вперемежку с какими-нибудь шоу. Номера мне показались сомнительными по вкусу, а сама церемония — занудством. И я заснул. Очевидно, глаз у меня был не совсем закрыт, потому что каким-то образом я увидел на экране монитора, что Мой Японец лезет ко мне целоваться. Проснулся — действительно, Мой Японец обнял меня, поздравил и пошел на сцену. И тут я сообразил — “Оскара” дали! Сейчас Мой Японец этого “Оскара” заберет и увезет в Японию, а фильм советский! И мне этого до конца жизни не простят! Скажут: “Не любишь ты Родину, Данелия!” Все это молниеносно прокрутилось у меня в голове, я вскочил и рванул к сцене. В юности я неплохо бегал стометровку, какой-то навык сохранился. Моего Японца я обошел и выбежал на сцену первым.
“Оскара” за лучший фильм на неанглийском языке вручали глава американских продюсеров Жак Валенти и Звезда. Фамилии той Звезды не помню, но ноги запомнил. Ночью разбуди и спроси, скажу — ноги длинные, глаза зеленые!
Американцы оказались людьми сообразительными, и Жак Валенти вручил нам две статуэтки “Оскаров”. Одну — Моему другу японцу для режиссера Акиро Куросавы, другую мне — для киностудии “Мосфильм”.
Мой Японец бодро толкнул речь минут на восемь, поклонился и пригласил к микрофону меня. Куда деваться?! Подошел к микрофону и сказал четко: I don’t speak English, but thank you very much.
Когда зрители поняли, что это и есть все мое выступление, раздался шквал благодарных аплодисментов, — так им надоели длинные речи.
(Без зубов “th” у меня прозвучало идеально, почти так же хорошо, как у Джека Николсона, и намного лучше, чем у Моего Японца.)
Потом нас с Моим Японцем со сцены увели в большую комнату, где была уйма фотокорреспондентов. Там надо было поднимать “Оскара” и улыбаться. “Оскара” я поднимал, но улыбаться не стал.
— Чиз, чиз, — подсказывали мне фотокорреспонденты.
Какой, к черту, “чиз”, если моя улыбка лежит у меня в кармане!
Узнав о моей проблеме, Мой Японец сказал, что его папа в таких случаях сажает зубы на жевательную резинку, и раздобыл для меня у кого-то жвачку. И когда в конце церемонии все, кто получил “Оскара”, вышли на сцену, чтобы там широко улыбаться, я тоже был на сцене и тоже широко улыбался! Синеватые, изготовленные Семен Семенычем пластмассовые зубы жевательная резинка держала прочно. Видно, умный мужик был отец Моего Японца.
Подготовила