“Город, где я родился, — Ереван, я его очень люблю”

Архив 201615/12/2016

2 декабря в Ереване открылась мемориальная доска, увековечивающая память известного ученого-археолога и востоковеда Бориса Пиотровского. В связи с этим прибыли его сын, директор Эрмитажа, Михаил Пиотровский и внук – Борис Пиотровский-младший. «Искренне благодарен за то, что здесь продолжают ценить вклад моего отца. Этот уголок Еревана будет иметь особый смысл и значение для всех поколений Пиотровских», — сказал М.Пиотровский. В тот же день мэр столицы Т.Маргарян наградил директора Эрмитажа медалью «Аргишти I».

Напомним, отец Михаила Пиотровского, Борис Пиотровский, и мать, Рипсимэ Джанполадян, — известные археологи, в 1939-1971 гг. проводили раскопки на Кармир Блуре в урартском городе-крепости Тейшебаини и в немалой степени участвовали в становлении Академии наук Армении. Так началось научное исследование царства Урарту. Можно сказать, что Михаил Пиотровский-младший, родившийся в Ереване в 1944 году, с раннего детства впитал не только дым отечества, но и пыль — на раскопках. С тех пор Михаил Пиотровский никогда не порывал своих связей с Арменией.

После того как Михаил Пиотровский стал в 1992 г. директором Эрмитажа, эти связи упрочились. Благодаря его инициативам значительно обогатился и был модернизирован зал культуры и искусства Урарту, посвященный памяти Бориса Пиотровского, директора Эрмитажа в 1964-1990 гг. Открылся Зал культуры и искусства Армении, посвященный Иосифу Орбели, директору Эрмитажа в 1931-1954 гг. Санкт-Петербургской армянской церкви Св.Екатерины были переданы святые мощи из Скеврского реликвария — шедевра киликийского искусства, хранящегося в Эрмитаже. Прошли крупные выставки армянского искусства, в частности “Сокровища Эчмиадзина”.

Отрывок из интервью Михаила Борисовича ПИОТРОВСКОГО, в котором он говорит о своих родителях, о Ереване

Отец привел меня в Эрмитаж, лишь только я начал ходить. Родители почти сразу после моего рождения вернулись из Еревана в Ленинград. Мы жили в квартире тогдашнего директора музея Иосифа Абгаровича Орбели, который многих бесквартирных сотрудников селил у себя.

По рассказам, мне больше всего нравился восточный Арсенал, где мне давали играть на барабане. Сам же хорошо помню выставку, посвященную Итальянскому и Альпийскому походам Суворова: в Гербовом зале висели громадные картины, знамена, все было очень красиво. Набор открыток с этой выставки много лет лежал у меня на полочке. Вообще же я помню не столько экспозиции, сколько людей, работавших в Эрмитаже. И это совершенно удивительная коллекция, которой нигде в мире нет!

Поколение Иосифа Абгаровича Орбели почти послереволюционное, пережившее все политические перипетии. Академичные ученые, которые при этом совершили все то, что можно назвать перестройкой в науке и в эрмитажной жизни. Они приходили к нам домой, я к ним ходил, мне давали читать разные книжки, сначала на русском, потом на английском. При этом я знал, что это великие ученые.

Другое — уже папино поколение. Сотрудник Эрмитажа Леон Тигранович Гюзалян, замечательный востоковед, подарил мне первую бритву, “Жиллет”, которую привез из Англии. Это было очень символично — своего рода инициация, когда ты становишься мужчиной. Он долго сидел — и подарил мне свой лагерный ватник. Я в нем ездил на картошку, при этом понимал символику подарка: так мистики передают свой плащ ученику…

Леон Гюзалян — уроженец Тифлиса. Окончил персидское отделение Ленинградского Восточного института, а также ЛГУ. В 1930 году стал научным сотрудником Эрмитажа, специализировался по культуре средневековья Ирана. Некоторое время вместе с Б.Пиотровским и А.Аджяном вел в Закавказье разведку урартских памятников. Преподавал на Восточном факультете ЛГУ. Леон Гюзалян был арестован в феврале 1938 года, ему дали пять лет исправительно-трудовых лагерей. Освободили в 1945-м, реабилитировали в 56-м. Разумеется, ни в чем повинен не был. Доктор исторических наук, Леон Гюзалян до конца жизни (1994) работал в Эрмитаже, автор многих научных трудов.

— Борис Борисович, ученый-востоковед с мировым именем, возглавлял Эрмитаж с 1964 по 1990 годы. А каким он был папой?

— Просто замечательным. Очень нас с братом любил, даже в угол не ставил. В угол мы становились сами — так были воспитаны. Он очень много работал, и мы это видели — в экспедициях, в Институте археологии, в Эрмитаже, писал книги. Профессиональная жизнь отца была неразрывно связана с домашней, ведь наша мама тоже археолог. Летом мы ездили в Армению, где у родителей были раскопки.

— Папа — на раскопках, мама — на раскопках… Выросли на бутербродах или на толме? Рипсимэ Микаэловна была хорошей армянской мамой?

— Очень хорошей армянской мамой. Обед всегда был. Толму же мы ели в Ереване, там каждый день была толма. Кстати, я ее не очень любил…

Мама умела держать семью, и это качество, возможно, она унаследовала от своей матери. Бабушка была очень сильный человек. Она, беременная мамой во время армянской резни в 1918 году, прошла путь из Нахичевани до Еревана под обстрелом курдов, с двумя пистолетами на боку и с ядом. Впрочем, яд у нее потом отобрали, потому что женщины при нападениях нередко травили себя преждевременно… Рипсимэ Микаэловна появилась на свет по-библейски, в яслях. Папины предки — по большей части обрусевшие поляки. Наш дедушка — полковник артиллерии. По папиной линии все были артиллеристами… У нас хороший набор не столько предков, сколько традиций. Всегда можно быть с поляками — русским, с русскими — армянином, с армянами — опять русским…

— Ереван для вас родной город… Ваши впечатления?

— Во-первых, у меня несколько родных городов — как и должно быть у всякого интеллигентного человека. Город, где я родился, — это Ереван, я его очень люблю. В Ереване у меня огромное количество родственников. Еще до революции несколько заметных каменных зданий в центре города были построены семьей моей мамы — одно снесли несколько лет назад. Как раз когда я после долгого перерыва приехал в родной город. И стал этому свидетелем. Что поделаешь, в Петербурге мы уже привыкли к этому. Второй родной город — Петербург, где я вырос и прожил всю сознательную жизнь. И третий практически родной город — Каир, где я год провел в качестве студента. Это был мой первый выезд за границу, в страну, которую я изучал. И теперь каждый визит в Каир для меня носит также ностальгический характер.

Что касается Еревана — это, конечно, замечательный город, и я рад был увидеть в свой последний приезд, что он в целом сохранился. Не исчез этот замечательный архитектурный стиль, который изобрел архитектор Александр Таманян. Кстати, его семья — это тоже наши родственники. Кроме того, они родственники фамилий Бенуа и Лансере в Петербурге. И сам армянский стиль родился как продолжение традиций петербургского стиля, петербургской школы. Ведь до поры до времени Ереван был скопищем глинобитных домиков. Мы сами ютились в подобном — и в том же дворе, увитом виноградными лозами, с туалетом на свежем воздухе, жили семьи директора Матенадарана, нескольких знаменитых ученых-академиков. В середине двора находился общий для всех кран с питьевой водой. Но самая вкусная вода была у старой бани — туда мы за ней ходили специально. Моего дедушку — младшего из братьев — обучили геодезии, и я до сих пор встречаю людей, которым он отмерял землю в Араратской долине. Один из братьев мамы был знаменитым химиком и делал отменные коньяки, а другой был одним из руководителей армянской энергетики. В общем, большая и разветвленная армянская семья. Многие уже ушли из жизни, но до сих пор время от времени собирается вся наша семья — что, конечно, трудно представить себе, например, здесь, в Петербурге. И все стараются не забывать друг о друге, друг о друге заботятся. В последний приезд я повез туда своего сына, который никогда не был в Армении. Это было первое его знакомство со страной.

Дом этот, конечно, давно снесли, на его месте построили более современное жилище, там мама с папой в свое время получили квартиру, которую они потом передали беженцам из Баку. Именно на нем сейчас мемориальная доска памяти отца. Я побывал во всех тех местах, которые связаны с памятью родителей: в Национальной галерее, на раскопках… И, конечно, мы договаривались укрепить музейные связи.

— Вы однажды сказали, что “два народа отдохнули друг от друга” и теперь, храня в памяти лучшее, необходимо по-новому взглянуть друг на друга. По-новому — это как?

— По-новому — это значит по-старому, патриархально, я бы сказал. Во-первых, у нас у всех общая история — история Российской империи. Все народы, собранные в эту империю, прежде всего христианские, активно участвовали в формировании общей истории. Прежде всего человечески: можно назвать имена знаменитых военачальников, ученых, купцов… Прибалтийские немцы — без них представить историю России невозможно. Само существование, например, Багратиона не только по-особому освещает российско-грузинские отношения, но и отличает нашу общую историю от истории любого западного государства. Если говорить о связях в XXI веке — это прежде всего связи через культурное наследие и русский язык. У меня есть одно воспоминание, связанное с русским языком, когда я его озвучиваю, не всем это сегодня нравится в России. Многие интеллигенты из других республик — грузины, армяне, азербайджанцы — говорили по-русски лучше, чем простые русские. Потому что они учили этот язык по Толстому и Чехову. Другая сторона общей языковой среды — очень много слов и выражений из русского языка входило в национальный обиход. Когда разговаривали простые армянские жители между собой, каждое второе слово звучало по-русски. Вот это уже было плохо. Культура — та сфера, в которой при желании тоже можно найти немало поводов для противостояния — кто старше, кто лучше, — но в ней гораздо больше людей, готовых идти на компромиссы, чтобы сохранить давние связи, сохранить общность разных народов. В экономике, в политике все по-другому.

 

На снимках: карасы Кармир Блура; армянская мама Рипсимэ Микаэловна и папа Борис Борисович.