“Этот армянин, Гюльбенкян, совершенно невероятный тип!”

Архив 201231/05/2012

В 1929-1934 годах сокровища Эрмитажа скупали у большевиков разные люди. Первым среди них был Галуст Гюльбенкян
160 лет назад (1852) состоялось открытие музея Эрмитаж в Петербурге — одной из крупнейших мировых сокровищниц, включенной в список особо ценных объектов национального наследия народов России.

Судьба Эрмитажа связана с именами по крайней мере двух наших соотечественников — Иосифа Орбели, руководившего музеем в 1934-1951 гг., и его нынешнего директора — Михаила Пиотровского. Некоторым образом отношение к судьбе Эрмитажа, точнее — его фондов, имеет и Галуст ГЮЛЬБЕНКЯН (1869-1955)…  В 2000 году в Москве вышла книга “Проданные сокровища России” — фундаментальный труд, в котором, по выражению одного из авторов, “не пропущено ни одной публикации, где есть хоть строчка о “сталинских распродажах”. В перечне проданных шедевров в основном живопись из Эрмитажа, навсегда покинувшая Россию в результате предпринятого правительством СССР в 1929-1934 гг. акта распродажи. В 1928 году Эрмитажу было предложено представить список произведений для экспорта, стоимость которых составила бы 2 миллиона рублей.
В предисловии к “Проданным сокровищам России” Михаил Пиотровский высказал мнение, что благодаря “сталинским распродажам” СССР получил доступ к западным оборонным технологиям и смог подготовиться к войне. Другие исследователи утверждают, что доход от этих продаж составил не более процента валового дохода страны и значимого влияния на ход индустриализации не оказал. Так или иначе, за продажу тогда высказывались многие известные деятели советской культуры. Скупали сокровища Эрмитажа разные люди. Первым приобретателем стал Галуст Гюльбенкян.
В отличие от других известных коллекционеров, начавших собирание предметов искусства уже в более или менее зрелом возрасте, страсть эта поразила Галуста еще в детстве. Семья жила в Константинополе, там Галуст и совершил свою первую финансовую сделку: в возрасте семи лет ему дали турецкую серебряную монету, мальчик отнес ее на базар — не для того, чтобы купить тянучку, как можно было бы ожидать, а чтобы обменять на старинную монетку. Через несколько лет за 50 пиастров, полученных от отца за успехи в учебе, 14-летний подросток купил на стамбульском базаре старинные монеты, впоследствии ставшие основой его богатейшей коллекции греческих монет, считающейся лучшей в мире.
Из статьи Михаила Пиотровского “Галуст Гюльбенкян”: “Гр.Гюльбенкян предложил купить на 10 миллионов рублей картин и представил список из 18 лучших картин Эрмитажа, стоящих по самому скромному расчету не менее 25-30 млн рублей, — писал С.Н.Тройницкий в адресованной наркому внешней торговли Анастасу Микояну докладной записке в октябре 1928 года. — Открытая же продажа некоторых из них, как “Мадонна Альба” Рафаэля, “Юдифь” Джорджоне и “Блудного сына” Рембрандта, несомненно, вызвала бы в некоторых странах национальную подписку для их приобретения и покрыла бы сумму в 10 млн рублей”. Перечисленные директором Эрмитажа шедевры Гюльбенкяну заполучить не удалось. 
Нефтяной магнат Галуст Гюльбенкян был человеком мира: армянин, родившийся в Турции, гражданин Великобритании. Основной сферой деятельности Гюльбенкяна была нефть. Еще до революции он имел дела с Россией благодаря своим родственникам — бакинским армянам Манташевым, контролировавшим нефтяные промыслы Баку. Во второй раз его интересы пересеклись с российскими в 1928 году, когда он принимал активное участие в разработке богатейших месторождений ближневосточной нефти. В Париже через своего соотечественника адвоката Моисея Аджемова Гюльбенкян познакомился с советским торгпредом Георгием Пятаковым. Только что переживший временное изгнание из рядов ВКБ(б), Пятаков был отправлен во Францию, где занимался налаживанием связей с финансовыми и коммерческими кругами Запада. Гюльбенкян вызвался помочь Советской России, у которой были довольно большие проблемы с торговлей нефтью. Как президент Иракской нефтяной компании он уговорил своего многолетнего партнера Генри Деттердинга из “Шелл” торговать советской нефтью, цены на которую, как и все шедшее из СССР сырье, были демпинговыми. В результате контролировавшиеся Гюльбенкяном компании объединили свои усилия в экспорте самой дешевой неочищенной нефти, чем помогли Нефтесиндикату удержаться на мировом нефтяном рынке. Удачно проведенная операция принесла одному из талантливейших бизнесменов ХХ века не только огромные дивиденды, но и безграничное доверие советских властей.
Галуст Гюльбенкян обладал уникальным и своеобразным эстетическим вкусом и умением видеть красоту, которые со временем переросли в настоящую страсть. К этому, безусловно, прибавилось отличное знание искусства, позволившее Гюльбенкяну стать известнейшим коллекционером мирового масштаба. “Художественное полотно должно быть приятным, занимательным и привлекающим внимание. Да-да, приятным. И без того в жизни достаточно скучных вещей. Мы не должны увеличивать их число”, — сказал он однажды.
Работавший в контакте с советскими функционерами в Париже, Гюльбенкян зарекомендовал себя надежным партнером. Престиж страны, для которой борьба за сохранение художественных ценностей была частью идеологической программы, не должен был ни при каких условиях пострадать. Конфиденциальность продаж музейных ценностей для советских властей поначалу была не менее важна, нежели получение денег.
Еще в 1920 году Ленин, прочитав доклад наркомфина об учете и условиях реализации ценностей, написал: “т.Чуцкаев! Что делать с вскрытыми и отсортированными ценностями? Гуковский говорил, что может легально продавать их. Надо это сделать архибыстро”.
В 1929-1934 годах советское правительство во главе со Сталиным предприняло акт распродажи полотен эрмитажной коллекции. “Стране нужна иностранная техника” — именно так поставил вопрос Сталин, считая, что экономическое отставание советской республики можно решить за счет культурного достояния России. Тракторы взамен картин. Продажу полотен первого ряда предполагалась провести тайно, но информация распространилась между избранными западными торговцами.
Подобно большинству феерически богатых людей, Галуст Гюльбенкян находил в коллекционировании произведений искусства отдохновение от рутинного бизнеса. Через Пятакова он вышел на функционеров из Наркомата внешней торговли специально созданного агентства и “Антиквариат”, с которыми, как он сам потом жаловался, ему пришлось целых два года беспрерывно вести изнурительные переговоры в Париже.
Исход дела решили настойчивость Гюльбенкяна в сочетании с необыкновенным везением, или, как говорили о нем, “умение держать карты”. Его “конфидент” Пятаков получил по возвращении в Москву высокий правительственный пост — сначала заместителя, а затем председателя Госбанка СССР, в непосредственном подчинении которого оказался и “Антиквариат”. Хотя Пятаков никакого участия в переговорах не принимал, именно на его стол регулярно ложились переводы посланий в Наркомат финансов, которые Гюльбенкян высокопарно назвал “меморандумами”.
В течение двух лет, с 1928 по 1930 годы, Галуст Гюльбенкян провел четыре сложнейших раунда переговоров с советским правительством…
Лишь в январе 1930 года, после непрекращавшихся четыре месяца дебатов, Гюльбенкян и находившийся в Париже представитель “Антиквариата” Г.А.Самуэли пришли ко взаимному согласию: за серебро и полотно Рубенса (“Юдифь”, к счастью, осталась в “Эрмитаже”) — сто пятьдесят пять тысяч фунтов стерлингов. Гюльбенкян мог торжествовать. Каждый новый контракт с “Антиквариатом” делал его коллекцию, и без того считавшуюся одной из самых ценных в мире, вообще недосягаемой.

Галуст Гюльбенкян отлично понимал, что он далеко не единственный из интересующихся советским антикварным рынком. Поэтому один из пунктов контракта с “Антиквариатом” оговаривал свободу покупателя от условий договора в случае неприбытия товара в течение месяца. Гюльбенкян пытался предусмотреть любую неожиданность: его эксперты удостоверяли аутентичность вещей сначала на месте, а затем, вторично, в Берлине. Но если этот вопрос решался достаточно легко, то полностью обезопасить себя от потери вещей и денег было практически невозможно. Приобретая вещи из Эрмитажа, Гюльбенкян рисковал, подобно игроку на бирже: в случае наложения ареста властями третьих сторон конфискация вещей не исключалась, а требовать возмещения убытков Гюльбенкян не мог.
В 1930-м г. было принято решение продолжить продажу шедевров первого ряда, поскольку они гарантированно найдут покупателя и будут проданы за достойную цену, что было необходимо, чтобы выполнить план по выручке валюты. Комиссары вспомнили об интересе Гюльбенкяна. Тогдашним наркомом внешней торговли Анастасом Микояном ему был продан ряд картин, большинство из которых сейчас находится в постоянной экспозиции основанного его фондом музее Г.Гюльбенкяна в Лиссабоне.
Непонятно каким образом, но Гюльбенкян сумел убедить советских функционеров, что платит “правильную” цену, и осенью 1930 года ему удалось совершить четвертую, на этот раз уже последнюю, самую “скромную” свою покупку. Очередной обмен письмами с Пятаковым позволил ему выторговать единственную вещь — “Портрет старика” Рембрандта, обошедшийся ему в тридцать тысяч фунтов стерлингов. Эта сделка была еще одним подтверждением феноменальных торговых способностей Гюльбенкяна: даже когда конкуренты уже покупали вещи из Эрмитажа, платя в десятки раз больше, ему удавалось уговаривать столь нуждавшиеся в деньгах власти продавать ему дешевле. Но излишняя экономность “господина пять процентов” заставила его уступить свое место более щедрым покупателям”.
В соответствии с предварительной договоренностью Гюльбенкян уступил четыре из купленных им картин известному парижскому торговцу антиквариатом Жоржу Вильденштейну. Имя последнего редко значится в числе покупателей эрмитажных шедевров. Не совсем понятна его роль в процессе распродаж: была ли она незначительной или, как утверждал в своих мемуарах его сын Даниэль Вильденштейн, Жорж Вильденштейн был в этом деле “серым кардиналом”. Воспоминания его сына-антиквара вышли во Франции в конце 1900-х и наделали много шуму. Одна из глав мемуаров посвящена распродажам в Эрмитаже: “В конце 1920 гг. три человека купили в музее Эрмитаж большое количество шедевров. Двое из них хорошо известны: министр финансов США Эндрю Меллон и Талейран нефти Калуст Гюльбенкян. Кто же был третьим? Разумеется, мой отец… Это он организовал сделку и вел все переговоры в Ленинграде. Вообще папа был домоседом, но когда речь зашла о такой сделке, он был согласен идти в Ленинград пешком — ведь это была сделка века!
Теоретически такие сделки невозможны: вы же не можете купить картины из Лувра! Идея родилась у Горького: продать картины и накупить тракторов! В Париже к моему отцу обратился приятель Илья Эренбург, писатель, министр. Он частенько приезжал во Францию и даже составил себе симпатичную небольшую коллекцию. Он представлял советскую сторону. Мой отец поехал поездом в Берлин, а там пересел в поезд на Ленинград. Он никогда не рассказывал подробностей об этой сделке, но я знаю, что он накупил картин на феноменальную сумму. И одни шедевры. И на вес золота. …Наша фирма никогда не скупилась, если была возможность приобрести шедевр.
Этот армянин, Гюльбенкян, господин 5%, совершенно невероятный тип! Приезжая в Довиль, Гюльбенкян шел искать меня на пляж, где я строил замки из песка — мне было лет пять, — чтобы расцеловать меня. У него были очень большие ступни. Он всегда очень хорошо относился ко мне, что не помешало ему попробовать “завербовать” меня, когда мне было двенадцать лет — очень характерно для Гюльбенкяна. Он обожал искусство и считал себя не клиентом моего отца, а его партнером. Отец никогда ничего у него не покупал, наоборот, это Гюльбенкян покупал у моего отца, покупал очень много. Но иногда они покупали в складчину. Если представлялось дело, сулящее хорошую прибыль, без Гюльбенкяна не обходилось никогда. И вот, когда мне было двенадцать лет, он начал меня обхаживать: “Даниэль, а твои родители дают тебе деньги?” Я ответил: “Бабушка дает мне деньги на бега, мне хватает”. Он продолжил: “Давай-ка я дам тебе немного денег на всякий случай…Знаешь, деньги могут понадобиться в любой момент… Скажи, ты ведь обедаешь за одним столом с дедушкой и папой, верно? Так вот, я попрошу тебя только об одном: пересказывай мне все, о чем они говорят за столом, ладно?” Я промямлил: “Нет, нет… нет…Я не буду этого делать…” Он не растерялся: “Молодец! Я просто проверял тебя! Ты славный мальчик!” Что до Эндрю Меллона, это был крупный банкир. Желая оставить свой след в памяти, Меллон решил создать Вашингтонскую Национальную Галерею, профинансировал ее на 100% и передал в нее всю свою коллекцию. А коллекция у него была замечательная! Это он поручил нашей нью-йоркской галерее купить для него в Эрмитаже все, что его интересовало. У него были все списки. Собственно, у нас они тоже были. Эрмитажные картины мы знали наизусть. Гюльбенкян, конечно, тоже. Он перечислил моему отцу работы, которые он хотел получить — сам он категорически отказался ехать в СССР, он был уверен, что там его убьют”.
По окончании сделок Гюльбенкян не отказал себе в удовольствии высказать в письме к Пятакову свое истинное мнение по поводу продаж:
“Вы знаете, что я всегда придерживался мнения, что предметы, которые составляли многие годы коллекции Ваших музеев, не следует продавать. Они не только составляют национальное достояние, но они также — великий источник культуры и предмет гордости нации. Если продажи совершатся и этот факт станет известен, то престиж Вашего правительства пострадает. Будет сделан вывод, что Россия в самом деле находится в плохом состоянии, коль скоро Вам приходится распродавать предметы, которые в действительности не дадут Вам достаточно больших сумм для улучшения финансового положения государства. Продавайте что угодно, но только не из музеев”.
Подобные предостережения, высказанные уже после проведения сделки, звучат довольно странно, особенно в связи с одним обстоятельством. В своих воспоминаниях о встречах с Гюльбенкяном директор Национальной художественной галереи в Вашингтоне Джон Уолкер пишет, что, по собственному признанию Гюльбенкяна, предложение купить художественные ценности из Эрмитажа шло изначально от него самого, как ответ на вопрос советских представителей, что он бы хотел получить взамен за содействие в продвижении советской нефти на мировой рынок. Думается, что порицание распродажи российского национального художественного достояния, высказанное Гюльбенкяном уже после завершения сделок, хотя и могло быть искренним, скорее всего было вызвано появлением нового покупателя — конкурента Эндрю Меллона.
Информация о торговле шедеврами оставалась в секрете до 4 ноября 1933 г., пока “Нью-Йорк Таймс” не опубликовала заметку о покупке нескольких картин музеем Метрополитен. В 1932 г. благодаря письму Иосифа Орбели Сталину удалось отстоять сасанидское серебро. Сталин распорядился не трогать сектор Востока Эрмитажа, и поэтому все западноевропейские экспонаты, предназначенные для отправки в “Антиквариат”, были объявлены связанными с Востоком. Эта уловка помогла спасти их от экспорта. Решение по окончательному прекращению экспорта картин было принято в конце ноября 1933 года. В 1934-м с поста директора Эрмитажа был уволен Борис Легран, и его место занял Орбели.
В сегодняшней России поговаривают о возможности выкупить или как-то иначе вернуть утраченные шедевры, но знающие люди считают, что любые попытки вернуть утраченное обречены на провал.

На снимках: в залах музея Гюльбенкяна в Лиссабоне;мистер 5%, он же Галуст Гюльбенкян
Подготовила