“Это тебе дедушка Сталин принес…” “Это тебе дедушка Сталин принес…”

Архив 201231/01/2012

Аудитории “НВ” хорошо известно имя Берта Берберяна, нашего читателя, но читателя активного, пишущего, реагирующего на различные факты и события армянской жизни. Предлагаем его воспоминания-размышления о советской жизни. Они показательны и берут за душу, потому что передают чувства и переживания целого послевоенного поколения армянский интеллигенции.

Мои самые первые детские воспоминания о нашей общей великой родине связаны… со Сталиным!
Да-да, именно с ним, подаваемым в зависимости от доминирующего общественного строя “на одной шестой суши” то “вождем народов”, за которого с кличем “За Родину, за Сталина!” люди отдавали свои жизни на фронтах Великой Отечественной, то олицетворением “культа личности”, злобным диктатором, монстром, сгубившим миллионы безвинных людей… Оба определения, конечно, крайности узкого мышления, но не для выяснения истин той поры взялся я за рассказ. Закрепилось это имя потому, что однажды ярким солнечным весенним днем бабушка вернулась с рынка опечаленной, с грустным лицом и сказала: “Собирайся, внучек, пойдем на площадь”. Я сидел и рисовал что-то цветными карандашами в своем альбоме — на широком подоконнике низкого окна нашего собственного домика, выходящего на довольно просторный пятачок двора таких же одноэтажных каменных или глинобитных хибарок, где жил простой, в основном ремесленный люд всех кровей — армяне, русские, курды и прочие “представители народов СССР”.
Мои близкие невольно оказались в “плебейском” окружении, когда, переехав из Ростова-на-Дону в столицу Армянской ССР Ереван из-за смерти дедушки, вынуждены были купить скромное жилище в одном из самых дешевых и пролетарских районов. Бабушка все сокрушалась, вспоминая свой огромный собственный дом с большим двором с видом на Дон в Нахичевани, где у дедушки было свое прибыльное дело — собственная парикмахерская, обслуживаемая несколькими нанятыми им работниками, а бабушка жила беззаботно, на широкую ногу, с прислугой. Все рухнуло в одночасье, когда большевики прикрыли лавочку, и дедушка, лишившись всего, слег и, больше не вставая с постели, умер. Одинокая вдова по настоятельной просьбе сестры, вышедшей замуж и переехавшей с мужем в Армению, продав в спешке за полцены все имущество и скарб, держит путь с детьми в незнакомую ей сторонку. Но вырученных от продажи ростовского дома денег в дорогущем Ереване не хватает на приобретение жилья в центре города или хотя бы в приличном районе. И молодая женщина с российским менталитетом с девочками-подростками обитает в среде, весьма некомфортной для нее во всех отношениях. Но делать нечего, приходится приспосабливаться к новым условиям жизни и выживать…
И вот бабушка, покончив с домашними хлопотами и приготовив обед, приоделась во все траурное и, взяв меня, пятилетнего внука, за руку, садится в трамвай, направляющийся в центр города. Я озираюсь по сторонам: полный людей вагон в гробовом молчании, кое-кто всхлипывает, кто-то плачет и вытирает глаза, кто-то глотает комок в горле… Наконец, вся скорбящая неизвестно по какому поводу людская масса, вывалившись на остановке, присоединяется к длинной веренице людей, цепочкой медленно продвигающихся по огромной площади Ленина. Бабушка крепче хватает меня за руку и вливается в массу грустных парней и девушек, скорбных мужчин и плачущих женщин. “Бабушка, — нетерпеливо и сильно я тяну ее руку, — что случилось, почему мы здесь?!” Она как-то странно смотрит на меня, еще сильнее сжимает мою онемевшую руку и тихо говорит: “Умер Сталин… Что же сейчас будет с нами?”
Я был мал еще, но это имя уже знал — почти в любом разговоре во дворе или дома его произносили с благоговением, почитанием и даже страхом, а в нашем скромном домике, в видном углу на тумбочке торжественно стоял бронзовый бюстик вождя, которым была премирована моя мать на работе “за успехи в труде”. Помню, как бабушка, принося с рынка какие-нибудь фрукты, чаще всего яблоки или мандарины, одну-две из них всегда клала за бюстик и вынимала их оттуда, приговаривая: “Это тебе дедушка Сталин принес!”
Вот так я запомнил имя “доброго дедушки с пышными усами”! Уж не говорю о том, что в приносимых иногда матерью из учреждения старых газетах и журналах портрет его, бывало, пестрел чуть ли не из номера в номер.
Мы медленным шагом, тихо и степенно прошли мимо правительственной трибуны на площади и, трижды обогнув ее вместе с народом, вернулись домой пешочком, благо была прекрасная погода. Ни мама, ни бабушка, ни другие мои близкие родственники, конечно, не были в числе тех, кто бился в истерике и убивался по сие скорбному событию, но еще долгое время все жили в каком-то ожидании. Но чего? Этого я не мог, естественно, знать и понимать в столь малом возрасте.
А весь советский народ, оказывается, ждал перемен! А они напрашивались. Я помню эти хмурые сталинские послевоенные годы, когда за каждым продуктом или товаром мы с бабушкой (зачастую меня не с кем было оставлять дома) выстаивали в длинных очередях — то за сахаром, то за растительным (причем не подсолнечным, а хлопковым!) маслом, то за ливерной колбасой (о настоящей мы и не мечтали!), то за рыбными или овощными консервами, то за мелкой солью, то… Перечислять дефицит тех лет можно долго, бабушка и мама радовались очень многим событиям такого рода — достали то, достали это… И неописуемое от этого ликование — на всю неделю или даже месяц!
Когда тень Сталина окончательно исчезла из нашей жизни, наступила “хрущевская оттепель”. Все вздохнули свободно: лица граждан огромной страны за железным занавесом, наконец, засветились счастливыми улыбками, затеплилась надежда на лучшее и светлое будущее для себя и своих детей, повеяло ростками подлинной духовности и робкими признаками демократии (языки у людей развязались, иногда не в меру!), появились раскованные и амбициозные “интеллектуалы-шестидесятники”. Магазины заполнились продуктами и товарами, о которых народ давно забыл или вообще никогда в жизни не видел! Я помню обожаемые мною хрустящие белоснежные “французские” булочки и аппетитные баранки с маком, сгущенное молоко, какао-порошок и настоящий шоколад, колбасные изделия и свиные окороки, деликатесные рыбные консервы, черную и красную икру — в любом крупном ереванском магазине! Все это было. Простой люд, ютившийся в жалких домишках, хибарах, бараках и подвалах, стал обладателем, по советским меркам, “палат” — квартир с удобствами, быстро разрешивших жилищную проблему. Причем за жилье, свет и тепло социалистическое государство брало со своих “подданных” гроши. При всем сумасбродстве “кукурузника Никиты” и совершенных им политико-экономических оплошностей, подлинных достижений советского строя при нем оказалось все же немало. На мой взгляд, ускоренная программа массового обеспечения широких слоев населения жильем — уже весомый и неоспоримый аргумент в пользу Хрущева.
Но “недолго музыка играла” — вновь замаячил пресловутый “культ личности”, теперь уже не усатого, а лысого дедушки. Хрущев наломал дров в ряде отраслей экономики и сельского хозяйства, не говоря уже о внешней политике, когда, без преувеличения, лишь огромными усилиями весьма ценимого на Западе Анастаса Микояна была предотвращена угроза ядерного конфликта между Советами и США. Кремль понял, что пора перезапрягать советскую телегу, и дружными усилиями Политбюро неадекватный вольнодумец был смещен!
Массы по всей стране ликовали, подзабыв добрые дела его и припомнив лишь серьезные промахи — хлебный кризис 1963-64 годов по всей стране, когда люди брали на абордаж магазины и тырили белые батоны прямо с лотков подвозивших хлеб фургонов, Карибский кризис и другие ляпы общегосударственного и глобального масштабов.
Леонид Ильич Брежнев после “коротышки” и “придурка” Хрущева показался верхом совершенства: представителен, статен и красив как мужчина, серьезен и умен (во всяком случае так выглядит!) как политический деятель, в несколько месяцев вновь наполнил страну всем необходимым, Запад присмотрелся и довольно высоко оценил нового хозяина кремлевского кабинета, не угрожавшего им с пеной у рта показать “кузькину мать”. Новый бог государства довольно скоро нейтрализовал двух других членов триумвирата — умницу Косыгина и безликого Подгорного, прикрутил гайки излишне многословной и болтливой интеллигенции, что сразу почувствовалось по характеру передач и лексики ТВ, радио и прессы. “О-го! Надо держать с этим ухо востро!” — призадумались всякие вольнодумцы и шибко горластые и смелые при Хрущеве деятели. Народ присмотрелся, присмирел и впрягся худо-бедно в “созидательную работу” на долгие годы безмятежного застоя.
Я был дитя, конечно, не сталинского, а хрущевско-брежневского розлива и воспитания: в меру свободен в мыслях и поступках, разумен в пределах дозволенного властью — не выпендривался и в диссиденты и национал-патриоты не лез, поскольку убедился, что в годы моей юности и зрелости страна была достаточно комфортна и привлекательна: для полноценной (пусть скромной и осложненной понятием дефицита) жизни, получения основательного, достойного общего и высшего образования, более или менее квалифицированной медицинской помощи, уверенности в будущем в плане обеспеченности работой, дающей человеку возможность твердо стоять на ногах и планировать грядущее — свое собственное и своих детей. И все это было бесплатно! Хотя, признаюсь, занять высокие посты и сделать быструю и успешную карьеру “за спасибо” редко кому удавалось. Из понятий дефицит, блат, мздоимство, кумовство, клановость и казнокрадство в особо крупных размерах, бытовавших и пышно процветавших в советское время, мы при нынешнем диком капитализме избавились почти стопроцентно лишь от первого — дефицита. Все остальные вышеуказанные явления смело уживаются с нами, потому что они известны и культивируются в большей или меньшей степени в любом обществе при любой общественно-политической формации — пожалуй, со времен египетских фараонов.

Вернемся, однако, к плюсам системы. Итак, именно на этот “застойный период” страны пришлась вся моя, да и всего послевоенного и хрущевского поколения советских людей, наиболее плодотворная и счастливая, богатая событиями жизнь! Действительно, все дороги были открыты передо мной и причем совершенно бесплатно! В первую очередь это касалось высшего образования и, конечно же, заключалось в моем неуемном стремлении к нему и не в последнюю очередь — благодаря основательным знаниям, полученным в советской школе!
Я побывал (в командировках или в частных поездках) во многих городах великой и дружной страны, без особого финансового напряга отдыхал почти каждое лето на море один или с семьей. Замечу, абсолютно не будучи должностным лицом, начальником, партийным или профсоюзным боссом, а обыкновенным советским гражданином со средними доходами и в силу их — средними запросами.
Светлые воспоминания несут меня в даль годов и десятилетий, в советские времена, не изгаженные нынешними недостойными, подлыми и оскорбительными ярлыками типа “лицо кавказской национальности” в СМИ и омерзительными “общенародными” репликами “понаехали тут”, “выслать”, “забить”, “убить”, “прирезать”, “черножопые”, “чурки”.
Я ностальгирую по музейной помпезности Эрмитажа и классическому фасаду Ленинграда — Петербурга с его Невским проспектом, Дворцовой площадью и широкой тихоструйной Невой. Я с душевным трепетом вспоминаю раздольный киевский Крещатик и днепровские спокойные воды, золотые купола киевских соборов и таинство чудес Киево-Печерской лавры. Перед моими глазами и степной Крым: Симферополь, керченские высоты и аджимушкайские каменоломни, Байдарские ворота, Севастопольская бухта и на ее глади — военные корабли и подводные лодки на приколе.
С теплом в сердце я храню завораживающую сказку старинных исторических обветшалых кварталов и парадный блеск проспекта Руставели близкого сердцу любого армянина Тифлиса (Тбилиси) — города, прозванного еще при царе Николае Втором “кавказским Парижем” и прославившегося благодаря гостеприимству грузинского народа и созидательному трудолюбию местных армян, столицы, сотканной в переплетении кружев любви, дружбы, обычаев и традиций двух единокровных народов — грузин и армян. Наконец, я скучаю по знойным летним дням в беззаботном детстве и отрочестве, проведенным во время каникул на донских берегах, на родине моей матери, ростовской армянки в нескольких поколениях… И знаковые символы тех мест: вареные с сухим укропом раки и копченый рыбец с нахичеванского рынка, при чистке которого по пальцам обильно стекал жир, ледяной квас из погреба, умиротворяющий вечерний чай с черной смородиной или крыжовником за столом с дорогими сердцу родными во дворе собственного домика. Я помню все, и это добрые воспоминания.
Эти поездки, а также служба в Советской Армии на советско-финской границе (причем без мерзостей дедовщины!) обогатили меня новыми связями, встречами, знакомствами с людьми разных национальностей — русскими, украинцами, евреями, грузинами, казахами, узбеками, азербайджанцами и прочими — и никогда в наших общих разговорах и беседах за дружеским столом (и нередко с рюмочкой русской водки или армянского коньяка) мы не затрагивали щекотливую национальную тему, понимая, что здесь, при острой нетерпимости и завышенных амбициях кого-либо, нетрудно разойтись уже врагами. Все мы, особенно интеллектуальные, образованные люди — независимо от разреза глаз, цвета кожи и волос — знали или догадывались, что существует немало идущих еще с царских и сталинских времен скользких, шероховатых и болезненных проблем исторического, культурного или территориального характера. Ковыряться в них считалось не только второстепенным и мелочным, но и крайне опасным делом — растревоженный и угрожающе гудящий “улей” привел бы к катастрофическому и непредсказуемому развитию событий, к крови и безмерной людской боли и в итоге к распаду державы, но самое страшное — к утрате человечности, гуманности, к “озверению” людей и жажде крови.
На протяжении почти всего двадцатого красного столетия это отлично понимали умудренные жизнью, собственным опытом и острым политическим чутьем, осмеиваемые некоторыми демократами-”прогрессивистами” не только кремлевские старцы, но и верхи национальных республик, да и трезвые умы в гуще народа. Этого “не понял” (?) только “Меченый”.
Горбачев со своим нежданно-негаданным появлением на политической арене со своим провокаторско-воодушевляющим лозунгом “гласности и перестройки” принес с собой разброд в души людей и великую, умело подогретую смуту между народами дряхлеющего, но все еще значимого на мировой арене государства — СССР. Повторюсь, межнациональные трения и проблемы всегда существовали в Российской империи — еще с царских времен (по колониальному принципу “разделяй и властвуй”), особенно на разношерстном Кавказе и в байско-ханской Средней Азии, но советская власть, начиная с Ленина-Сталина, твердо и грозно сказала “нет” всем поползновениям заново разбираться в сложных хитросплетениях вековых затяжных конфликтов и жестко гасила все проявления национализма и шовинизма где бы то ни было и на любом уровне — от горного аула и кишлака до местного ЦК партии, обычно завуалированно контролирующегося непременно русским по национальности вторым секретарем, доносившим в Москву о всех неправильных телодвижениях местных царьков в национальном вопросе. В союзных и автономных республиках недовольно перешептывались по разным тревожащим население поводам, но у местных “кишка была тонка” спорить и тем более противоречить всесильному Кремлю. Москва была непреклонна и диктовала неукоснительные условия “мира и дружбы” между всеми народами… Кровь и бойня между людьми любой национальности и тем паче народами считались политически и уголовно наказуемым преступлением! Да и то понятно, ведь ни одна мать, родившая свое дитя в муках, не хочет видеть его смерти, гибели — ни русская, ни чеченская, ни осетинская или грузинская, ни армянская или азербайджанская. Это противно разуму, справедливости, гуманности рода человеческого.
Ушел незадачливый реформатор — тракторист со ставропольских полей — весьма постыдно, под шумок назревающих спровоцированных межнациональных грозных событий, развалив великое государство русских коммунистов, немалое число коих весьма ловко переквалифицировалось в одночасье в демократы и стало проповедовать совсем иные ценности мировой цивилизации. “О времена, о нравы!”
Новые лидеры независимой России (хотя от кого она зависела до этого — неясно, ведь все нации и народности СССР зависели именно от нее еще со времен российских императоров!) не очень позаботились о своих когда-то зорко и намертво контролируемых союзных республиках, и каждый народ, каждое новоообразовавшееся государство на обломках советской империи стало существовать в меру своих общенациональных амбиций, трудовых и интеллектуальных возможностей, общественно-политических пристрастий и “ориентаций”, огромных или скромных сырьевых ресурсов. И появились “богатые” и “бедные” страны, тянущиеся кто опять к России, кто к Западу, кто к Востоку. Появились горькие слова и понятия — иммигрант, миграция, гастарбайтер, беженец, бомж, нищий.
* * *
Идеализировать советский период нашей общей истории и жизни, конечно, опрометчиво и несерьезно — возврата к нему быть не может и не нужно — все народы с грехом пополам, с теми или иными потерями или обретениями, самоопределились, но и бесконечно охаивать, пинать его им глупо и наивно. Советский Союз был великой страной, колыбелью нашего детства, опорой нашей беззаботной и мирной юности и зрелости, наших сбывшихся или несбывшихся надежд и планов. Его не отнять у нашей памяти, у наших лучших или не очень дней, у нашей жизни в целом. Что было, то было… Нынешнее компьютеризированное и будущие поколения выскажутся острее и рельефнее об исторических пертурбациях XX-XXI веков спустя десятилетия. Убежден в одном: надо смотреть только вперед, жить без кровопролитий и душевной боли, быть открытым сердцем и душой светлым человеком и оптимистом.
Я — оптимист!
Берт БЕРБЕРЯН