Эти глаза напротив…

Архив 201213/03/2012

Из впечатлений прошлого, запомнившихся по форме и не понятых по содержанию. Приехал в Ереван коллега — готовить статью за двумя подписями. Читателям “Известий” предстояло прочитать о человеке, на котором негде было ставить пробу: прощелыга, лизоблюд, хам, соблазнитель молодых девиц. Словом, законченный сукин сын.

К приезду друга, талантливого, заметим, журналиста, весь необходимый материал был собран, обдуман, проверен-перепроверен, уложен в сюжет и по большому счету подготовлен к пересылке в редакцию. Талантливый московский спецкор работу опытного ереванского собкора признал вполне ничего, что подправил, чуть-чуть убавил (иначе зачем было приезжать?), но высказал одно пожелание.
— Хочу, сказал, — увидеть этого сукиного сына в лицо.
— Зачем, — спросил я.
— Чтоб посмотреть ему в глаза…
Вот это, всегда смущавшее меня “посмотреть в глаза”, уверенно становилось хитом советской журналистики, приспосабливающейся к так называемым демократическим ценностям. При этом общение с героями расследований без этого “глаза в глаза” не только не отметалось, оно по-прежнему оставалось главным звеном в технологической цепочке. А иначе как? Но, согласитесь: просто “встретиться” — это одно, а “посмотреть в глаза” — совсем другое. В последнем виделась смесь ясновидения с мессианством, что-то типа обладания высшей истиной, вроде как взгляд, приближенный к божественному.”Вот посмотрю я вам в глаза и…”
Словом, просьбу спецкора я уважил, с названным выше сукиным сыном свел. Сцена общения хорошего человека из Москвы с нехорошим из Еревана, как вы правильно подумали, была немой и скоротечной. Талантливый журналист окинул своего антигероя честными глазами, антигерой же не то чтобы смутился, даже бровью не повел. Почувствовав непопадание, журналист напрягся взором еще больше и, пытаясь добиться эффекта Кашпировского, максимально прибавил в проницательности. Антигерою все равно было глубоко по барабану. На том и расстались: гость с невыполненной миссией мессии, хозяин — с нежеланием признать в госте божьего помазанника. В общем, конфуз, пшик, провал на ровном месте…
— Наверное, — заметил позднее озадаченный коллега, — не стоило пожимать ему руку.
— И что тогда?
— Тогда он стал бы ближе к покаянию.
Идею трудно назвать самой блестящей из возникавших когда-либо, но кажется, коллега, действительно, говорил то, что думал.
А теперь всмотритесь и вслушайтесь в то, как ведут себя и что говорят заводилы народных масс в Ереване и в Москве. В Москве: “У меня к ним личный счет за то, что сделали они с журналистикой и журналистами в огромной стране под названием Россия. За глаза моих коллег, еще работающих (или уже не работающих) в растерзанных, агонизирующих СМИ — от Калининграда до Владивостока. …При словах “свобода прессы” они вздрагивают и отводят взгляд. Так бывает с людьми, которых часто бьют”, — заявляет известный журналист Марина Королева, объяснив, почему на митинг на Арбате 10 марта текущего года она пойдет.
“На практике же выходило, что митинги стали самоцелью.
Что на них пережевываются одни и те же лозунги, что народ сначала потерял драйв, потом стал скучать, а на последнем митинге на Пушке уже начали даже смеяться над собственными лидерами. А лидеры скатились к истерике и кроме как про ботокс и Путина ни про что кричать не могут”, — объясняя свое нежелание пойти на тот же митинг, говорит не менее известный журналист Антон Орех.
В Ереване один к одному как в Москве: утомительное повторение пройденного с переходом на крик и призывами “Смести! Снести! Разгрести!..”

…Возможно, вы еще помните, о чем говорилось в самом начале. Так вот, давить на психику глазами становится труднее, вследствие чего на смену тихому гипнозу приходит громкое кликушество и херувимы в таком деле без надобности. Потому как все это не что иное, как нас возвышающий обман. С другой стороны, посланцев небес, артистократов духа, пользующихся безоглядным доверием, в Ереване осталось так мало, что если приглашать их на обед, вам не придется занимать посуду у соседей.
И потом: где вы видели херувимов с партбилетом в кармане?
Москва