“Если вы не видели Бюракан — значит, вы ничего не видели”

Архив 201224/05/2012

“Место тут было неприглядное: камни, совсем мало земли. И вот за несколько лет все это преобразилось до неузнаваемости, превратилось в райский сад. И в этом несомненная заслуга Амбарцумяна”. (Из книги воспоминаний Алексея Эйгенсона)
Все советские годы со дня создания Бюраканская астрофизическая обсерватория была гордостью армянской науки и местом, куда привозили всех официальных и именитых гостей: ученых, политических деятелей, людей искусства.

Да и вообще увидеть ее стремились все. В Бюракане фокусировалась и вся армянская, и зарубежная астрофизика — обсерватория была в числе лидеров в этой области науки. Здесь трудился мощный коллектив — от опытных ученых с именем до молодых, делающих первые шаги. Обсерватория стала одним из символов Армении. О ней, о ее создателе, президенте Академии наук Викторе Амбарцумяне писали, снимали фильмы — пиарили, пропагандировали по тем временам очень масштабно, типично по-советски, по-социалистически. Но, к сожалению, оказалось, что ничто не вечно под луной, даже Бюраканская обсерватория. Обретение независимости дорого ей обошлось. Как-то вдруг выяснилось, что Армении обсерватория что гиря в ногах — мешает поступательному движению к высотам демократии и рынка. Обсерватория стала хиреть на глазах вместе со всей академической наукой. Даже то, что Академия наук стала Национальной АН, ничего не изменило. В итоге — имеем, что имеем. А может еще будем иметь? Подает же признаки жизни большой армянский футбол, некогда побеждавший в Союзе. Взятая высота ведь у всех на памяти… О том, какой была Бюраканская обсерватория в эпоху ее расцвета, как там работалось и жилось, о великом Викторе Амбарцумяне пишет в своей недавно изданной во Львове книге “Как делают и не делают открытия” доктор наук, астрофизик Алексей Эйгенсон, сын знаменитого астронома Мориса Эйгенсона. Свыше полувека назад он, аспирант из Львова, приехал в Бюракан писать кандидатскую. И прикипел к Бюракану и к Армении. И, конечно, к Виктору Амбарцумяну, которому уделил несколько вдохновенных страниц своей книги. Он пишет об ученом без пафоса, елея и фанфар. У Эйгенсона Амбарцумян предстает человеком со всеми своими достоинствами и недостатками — без прикрас. Предлагаем отрывки из этой книги, любезно предоставленной автором редакции “НВ”.

 

БЮРАКАН — ТЫСЯЧА ИСТОЧНИКОВ
…В переводе с армянского Бюракан — тысяча источников. Для безводной Армении — это нечто. Однако есть и другие мнения. В моем присутствии одна ученая дама из института, занимавшегося змеями, с завистью сказала: “Какие вы здесь счастливые… Тут 70 видов змей…” Помню, как змея ужалила Мишу К., входящего в башню телескопа.
Помню гортанную речь первых встреченных мною бюраканцев.
Колючая речь Араратской долины,
Дикая кошка — армянская речь,
Хищный язык городов глинобитных,
Речь голодающих кирпичей,
А близорукое шахское небо,
Слепорожденная бирюза,
Все не прочтет пустотелую книгу
Черною кровью запекшихся глин.
Осип Мандельштам

Помню и до сих пор, к собственному удивлению, не забыл армянский алфавит, эти немыслимые буквы, которые изобрел много-много веков назад Месроп Маштоц. Изобрел тогда, когда не было еще ни немецкого, ни французского, ни английского, не говоря уже о русском…
Когда-то о другом великом были сказаны слова, которые как будто предназначались именно ему, Месропу Маштоцу:
Слышу торжественный звук
Божественной эллинской речи,
Старца великого тень
Чую смущенной душой.

Да и сами немцы и французы в те времена бродили по лесам и болотам в невыделанных звериных шкурах и радовались, если в силки им попадался заяц или куропатка. А уж об отношении армян к этим буквам, к этим книгам…
Однако вернемся к Бюракану. Зимы в Армении хотя и холодные, но бесснежные. Кроме того, астрономам надо забраться как можно выше в горы, к Солнцу и звездам. Видимо, этим и руководствовался Амбарцумян, когда выбирал место для будущей обсерватории. Это место оказалось вблизи села Бюракан, на высоте 1500 метров над уровнем моря, на склоне потухшего вулкана Арагац, что на 35 километров севернее Еревана. Место было, мягко говоря, неприглядное: камни, совсем мало земли, засохшие виноградники да пожухлая прошлогодняя трава. И вот за несколько лет все это преобразилось до неузнаваемости, превратилось в райский сад. И в этом несомненная заслуга Амбарцумяна. Только ему, с его непререкаемым авторитетом в Армении, да и за ее пределами, по силам было сотворить это чудо. Если вы не видели сегодняшнего Бюракана, значит, вы ничего в этой жизни на нашей прекрасной планете не видели. И не только на Земле, но и вообще в нашей Солнечной системе и даже в нашей Галактике. Тысячи роз всяких мыслимых и немыслимых цветов и запахов, красных и белых, желтых и чайных, фиолетовых и… А кусты, жасмин и сирень, бугенвилии и прочие… А пальмы, кедры, кипарисы, сосны, березы… Те самые березы, которые специально были высажены на главной бюраканской аллее по просьбе жены академика Амбарцумяна Веры Федоровны. Той самой хрупкой блондинки, которую академик вывез из холодной России и привез в солнечную Армению.
Монголу бог нужен постольку,
Поскольку может он помочь
Схватить венгерку или польку
И в глубь Сибири уволочь.
Николай Заболоцкий


КАК ОТКРЫВАЛИ И КАК ЗАКРЫВАЛИ ЗВЕЗДЫ

Когда не были еще построены башни телескопов, а сами эти инструменты стояли под открытым небом, к Амбарцумяну подошел его ученик из первого выпуска астрофизиков Ереванского университета Беньямин Маркарян с новой сверхчувствительной фотопластинкой, полученной им на первом телескопе. — Посмотрите, пожалуйста, Виктор Амазаспович! Что-то здесь странное. Ну, не могли все эти яркие звезды оказаться здесь все вместе случайным образом! В.А. посмотрел. И увидел. И понял то, что до него видели многие, но не понимали. Воистину, для этого надо было обладать гениальной прозорливостью!
А это были те самые группы звезд, которые В.А. назвал впоследствии звездными ассоциациями. Он предположил, что эти ассоциации образовались не путем конденсации изначально разреженного космического газа, а наоборот, путем распада неких дозвездных тел неизвестной природы или, как он назвал их, Д-тел.
Открытие всколыхнуло весь научный мир. Сразу же появились новые исследования этих объектов. Голландец Блаау подтвердил существование ассоциаций и даже, как будто, обнаружил их расширение и распад. Подтвердил все это и известный московский астроном П.Н. Холопов. Но были и иные голоса. Другой известный московский астроном профессор Б.А. Воронцов-Вельяминов с самого начала обрушился на В.А. с резкой критикой.
Словом, развернулась бурная дискуссия в научной печати. Иногда отголоски этих баталий выплескивались даже в газеты. Но, так или иначе, вскоре Амбарцумян и Маркарян были удостоены Сталинской премии “за открытие и исследование звездных группировок ранее неизвестного типа — звездных ассоциаций”. А сам В.А. был избран академиком Союзной Академии наук.
Заметим, что и Маркарян впоследствии стал академиком, правда, не Союзной, а Армянской академии, и не за ассоциации, а за совсем другие достижения.
А что же дальше, спросите Вы. Как теперь, в XXI веке, относятся к звездным ассоциациям?
А сложно. И все потому, что со временем стало накапливаться все больше свидетельств того, что ассоциации представляют собой в действительности достаточно устойчивые образования. В них существуют не только яркие, но и многочисленные слабые звезды, которые своим притяжением не позволяют ассоциациям распасться, делают их гравитационно связанными. И это не говоря уже о том, что в них обнаружен и газ, который также стабилизирует ситуацию.
— Бюраканская концепция ныне является излишней. В ней больше нет нужды, — говорил известный московский астроном Юрий Е.
Так-то. Сначала открыли — с шумом и грохотом, а потом закрыли — уже тихо, шепотом, стыдливо?
Вот вам и вся история звездных ассоциаций, их рождение, жизнь и смерть? Нет, это не вся история. Не вся она потому, что ничего не стоит на месте в этом прекрасном, но переменчивом мире! Нет, не стоит! А меняется, меняется, как цвета в детской игрушке, в калейдоскопе.
…Не далее как 4 ноября 2011 года тот же самый Юрий Е. на мой прямой вопрос — так есть ли, в конце концов, звездные ассоциации? — ответил уклончиво: да вроде бы все-таки есть, но это не совсем то, что вкладывал в это понятие старый Амбар. Потому что, видите ли, недавно появились работы американцев и французов, в которых… Они, эти ассоциации, похоже, опять возрождаются, только уже в несколько ином виде…
Но вот что мне лично наиболее интересно в этой истории. Я ведь пишу не научно-популярную книгу по астрономии — их уже расплодилось немало и без меня. А мне интересно совсем другое — что думал, что чувствовал Амбарцумян тогда, в те судьбоносные годы, и при триумфальном открытии звездных ассоциаций, и при их кажущемся конце.
Мой старый друг Валера рассказывал мне об одном эпизоде, свидетелем которого он был. Он с удивлением наблюдал, как Амбар долго не мог попасть ключом в замочную скважину на двери своего служебного кабинета. Он явно был не в себе. Он явно нервничал. Его било, его трясло, как в лихорадке. А дело было в том, что за пару минут до этого он узнал новость, которая, как казалось, камня на камне не оставляла от всей бюраканской концепции. И сообщил ему ее тот самый Марат Аракелян, которого он выпестовал в Ереванском университете, а затем опекал в обсерватории. Так вот, Марат провел некие вычисления, которые показали, что ассоциации в действительности не подвержены распаду! И что они могут существовать столь же долго, как и обычные звездные скопления!
Это был сильный удар. И как же В.А. реагировал на него? Ведь можно было просто отмахнуться, можно было заставить Марата замолчать, наконец, просто запретить ему публикацию этих результатов. Это было вполне во власти Амбара. Но нет, пойти на это он не смог. И во всех случаях, когда Моцарт встречался в нем с Сальери, побеждал Моцарт!

“ЗНАЧИТ, ФИЗИКУ ВСЕ-ТАКИ ЗНАЕТЕ?”
Впервые я приехал в Армению в декабре 1959 года и пришел к Амбарцумяну проситься на работу. Он порасспрашивал меня о тех лекционных курсах, которые я слушал на физическом факультете Львовского университета, и в конце разговора озадачил такими словами: “Ну, значит, физику все-таки немного знаете?”.
Я был в шоке. Как это “немного знаете”? Да я прирожденный физик, я еще из бутылок с молоком трубку рентгеновскую себе сделал, а тут на тебе — “немного знаете”! И только потом, много лет спустя, я понял, как еще снисходителен был тогда старый Амбар…
…Предо мной
белеет Арарат,
Зеленеет все
вокруг…

Виды там, действительно, впечатляющие. Но жить-то мне в Бюракане пришлось не очень, мягко говоря, комфортно… Я все три года прожил, а точнее — только ночевал в помещении, которое и комнатой-то назвать было трудно. Как потом выяснилось, эта моя комната изначально планировалась как уборная. Представьте себе убогую комнатку площадью в 10 метров с окном на высоте моей вытянутой руки и цементным полом… По счастью, мой предшественник, ставший потом моим лучшим другом, Шамиль М., застелил этот пол тонким слоем линолеума.
И дальше. Отопления никакого, а зимы в Армении, особенно и в частности в Бюракане, ого-го… Ну, конечно, не как во Львове или тем более в Москве, но свои 20 градусов мороза термометр на главном здании обсерватории набирает. Так что же делать-то?
Как и многие другие бюраканцы, я находил керамические трубы диаметром сантиметров 20, покупал в Ереване спиральки для плитки, разрезал их пополам и наматывал на корпус. Весь этот агрегат забирал из сети 3 киловатта. В результате удавалось довести температуру до 10 градусов, а если повезет, и до 12. Так что закалка у меня еще та!
Особенно трудно приходилось во время зимних буранов. Они, эти бураны, с корнем вырывали высоковольтные столбы, пропадал свет, и весь Бюракан погружался в темноту. Ну, это еще что, и при свечах посидим, не гордые, но вот потеря единственного источника тепла… Лично мне особенно трудно было утром вставать из-под теплого одеяла и, стуча зубами, быстро-быстро одеваться. А, одевшись, я бежал в столовую, где меня ждал типичный бюраканский завтрак — блюдце меда, в котором плавал кусочек масла. А у меня-то, увы, с детства на мед аллергия, так что приходилось масло это самое выуживать. Зато потом я пил кофе. Вкуснейший армянский кофе!
Ну, да ладно. Все это — мои личные проблемы, к Армении отношения по большому счету не имеющие. А вот в самом Бюракане, да и в Ереване, было куда интереснее.
Каждый вечер мы собирались в столовой, которая на время превращалась в своеобразный клуб, а в нем образовывались свои “клубы по интересам” — одни садились за шахматы, другие резались кто в пинг-понг, кто в нарды, а кто и в бильярд. Я-то предпочитал пинг-понг. Играли “на вылет”, и каждый проигравший должен был поставить литровую бутылку вина. Самое вкусное вино было “Вернашен”. Недаром его так любил наш дорогой товарищ, родной отец и учитель, лучший друг детей и всех физкультурников, корифей всех существующих наук, автор энциклопедического труда “Марксизм и вопросы языкознания”, а также автор гениальной книги “Экономические проблемы социализма в СССР”. Не будем расшифровывать автора. Старшие и так поймут, а младшим придется поверить на слово.
Это был тот самый рябой сухорукий горец, который каким-то фантастически извилистым путем пробрался в Кремль и наложил свои руки на горло этой прекрасной и несчастной страны.
Мы живем, под собою не чуя страны.
Наши речи за десять шагов не слышны.
А где хватит на пол-разговорца,
Там припомнят кремлевского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища.
И сверкают его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей,
Кто смеется, кто плачет, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подковы кует за указом указ,
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него, то малина,
И широкая грудь осетина.
Осип Мандельштам

…После пинг-понга мы все шли ко мне — у меня единственного была в то время свободная комната. Мой сосед Петик каждый вечер сбегал из Бюракана в Ереван к своей девушке. А нагрузившись “Вернашеном” и наслушавшись Баха и Генделя на моем проигрывателе, мы шли в ущелье. Вот уж где была первозданная, дикая красота! Так, именно так все и было и тысячу, и десять тысяч лет назад, во времена великого потопа! Недаром ведь Ной выбрал для своего ковчега именно Армению…
И точно так же перекликались пастухи с обоих берегов ущелья, и те же змеи выползали из нор, и те же серые сапсаны зависали высоко в небе, прямо над головой.
В синем небе тающий дым,
Одиноко вдали исчезающий дым,
Ты кого мне напомнил? Меня самого?

Исикава Такубоку

ИЗ АЛЕППО В СИБИРЬ
…Мне повезло. Волею судеб я оказался в самом центре культурной жизни Армении. Кого я только ни встречал! Это и великий художник Мартирос Сарьян, законная гордость не только всей Армении, но и всего Советского Союза, а может быть, и вообще всего мира! Это и его молодые ученики Минас и Мартын, это и великий композитор Арам Хачатурян, а также люди, которые были более близки мне по профессии — математик Сергей Мергелян, ставший членом-корреспондентом союзной Академии наук в 27 лет, а также братья-физики академики Алиханов и Алиханян.
Как-то в Ереване я познакомился с молодым художником по имени Минас. Подружились. …Минас летом каждое воскресенье как на работу приезжал ко мне в Бюракан, доставал из рюкзака бутылку вина, забирал у меня подстилку и шел на весь день в ущелье прогревать свой несчастный позвоночник. Я еще как-то раз глупо сострил: “Ты, наверное, какую-то даму нетребовательную ублажал на морозе. Вот и состряпал себе радикулит или остеохондроз”. Он никогда не пускался ни в какие объяснения: “Э, дара у тибя не спрашиваю, зачэм ты в нашу Армению бэзводную и каменную приехал из своей цветущей Украины!”
И только потом, через год, после бутылки “Вернашена” он “раскололся”. Оказывается, эту тяжелую болезнь спины он приобрел в Сибири, где отбывал ссылку со своими родителями, репатриантами из города Алеппо, что в Сирии. Мне запомнился почему-то один его рассказ.
Там, в Восточной Сибири, их поселили в какое-то большое село. Но работы никакой не давали ни самому Минасу, ни его родителям. Они голодали. И вот Минас, тогда еще ребенок, ходил по селу из конца в конец, точнее, от одной столовой до другой. Когда дверь отворяли, он с наслаждением входил, нюхал этот запах — запах пищи, запах людского жилья, запах жизни.
Н-да… Хороших делов наделали наши классики марксизма.
Но вот к концу 1960 года все как будто наладилось. Уменьшились боли в спине, он выпрямился, даже походка изменилась. И он опять с жадностью накинулся на свою работу.
И тут ему крупно повезло. Повезло впервые и, увы, в последний раз в жизни. Его работы — яркие, острые, несколько театральные — заметил сам Николай Акимов, художественный руководитель и главный режиссер знаменитого ленинградского Театра Комедии. И пригрел, и обласкал, и перетащил в Ленинград. И сделал совершенно немыслимое, пресловутую ленинградскую прописку!
Как известно, Ленинград — город маленький, и слухи о новом молодом таланте распространились очень быстро. Вскорости явилась к нему комиссия из самого Эрмитажа. “Ну-с, молодой человек, покажите-ка нам, что Вы там намалевали. А то ведь Вас уже сравнивают с самим Мартиросом Сарьяном”. Минас молча заходит в кухню и в ванную, выносит им кипу холстов и также молча расставляет их вдоль стен. Почтенные академики посмотрели, пошептались, и главный из них изрекает: “Ну ладно, вот эти восемь мы возьмем, а с остальными — уж извините, Эрмитаж ведь не резиновый, Вы должны понимать. Вы согласны?” Минас молча кивает.
И тут вдруг неожиданная реакция Минаса: “Нет, уважаемые товарищи. Эти картины не отражают меня сегодняшнего. Я могу показать Вам то, что я сделал за последние несколько дней”.
Ну а дальше все понятно. Намертво закрыли ему эти обиженные академики все возможные пути не только в Эрмитаж, но и в Русский музей, а также в загородные музеи Ораниенбаума, Пушкина и Павловска.
И все-таки, и все-таки надо было ему остаться в Ленинграде, под крылышком всемогущего Акимова. Да не выдержала его теплолюбивая и светолюбивая душа бесконечной ленинградской осени и зимы, когда идет моросящий дождь и уже в три часа начинает темнеть. Буквально через несколько дней после визита важных гостей он на последние деньги покупает билет на самолет Ленинград — Ереван.
А там — страшная, трагическая, нелепая случайность! И все!
Я два дня плакал, когда узнал о его кончине.

КАК Я ЗАЩИЩАЛ КАНДИДАТСКУЮ ДИССЕРТАЦИЮ
Защита была назначена на физическом факультете Ереванского университета. Перед этим меня вызвал мой первый оппонент, профессор Мирзоян, и сказал: “Алеша, ты должен встретить второго оппонента. Он приедет автобусом из Ахалцихе, это возле Абастуманской обсерватории Грузинской Академии наук”.
Пятого мая, накануне защиты, я рано утром приезжаю в Ереван и иду на автобусную станцию. Подхожу к расписанию движения междугородних автобусов и ищу автобус из Ахалцихе. Но такого автобуса нет! Я — к диспетчеру: “Так будет, все-таки, автобус из Ахалцихе?” Он: “дарагой, не волнуйся. Может, будет, может, нет. Уж это, как Бог захочет. А зачэм тибэ вообще этот автобус из Ахалцихе? К тебе што, там мама родная приезжает? Или, может, любимая жена? Ну, ладна, там посмотрим, а пока заходи-ка ко мне в диспетчерскую, посидим, выпьем, покушаем, поговорим, эли”.
Ну, куда деваться? Лучше, все-таки, в холодке сидеть, чем под палящим ереванским солнцем бегать от одного автобуса к другому. Сидим, пьем, разговариваем.
Сначала, как водится, один традиционный вопрос: “Ты-то сам откудава будешь? А, с Украины, знаю, знаю, я там в армии служил, город Львов, небось, слышал о таком? Хороший город, очень хороший, ведь армяне наши строили, ты об этом знаешь? Там и церковь есть наша армянская, кафе армянское, и даже улицу самую красивую назвали Армянская улица, панимаешь?”
Понимаю, говорю. Вот так, за интересной беседой и вином мы пару часов и просидели. А когда бутылку эту, “Вернашен” этот, прикончили, я все-таки вышел из его диспетчерской прямо под страшное ереванское солнце.
Ну, бегаю от одного автобуса к другому и всех водителей спрашиваю, не видели ли они одноглазого пассажира с черной повязкой — это ведь мой второй оппонент. Я-то его никогда не видел. Знаю только, что одноглазый. “Что ты, что ты, дарагой, какой еще тебе одноглазый. Не было у меня такого, я это точно знаю, я бы его заметил, эли”.
Вот так я и пробегал весь день. Вечером, а точнее — даже уже ночью, возвращаюсь я в Бюракан и рядом с гостиницей вижу машину. Посветил спичкой — точно. Там ГРХ, грузинский номер. Оказывается, он, оппонент-то мой, приехал не на автобусе, а на машине своего аспиранта. Ну, тут уж радость моя была безмерна. Я на радостях притащил к ним в номер все, что было заготовлено для банкета. Помню, были там такие экзотические на то время напитки, как ром, виски шотландское, текила и даже пильзенское пиво. Сидим. Они пьют, а я как-то очень быстро окосел. Сказались, видимо, все перипетии этого дня, на жаре, без воды, на нервах. Мне ведь ученый секретарь Ученого совета, на котором я должен был защищаться, сказал, что если защита моя сейчас сорвется, то ждать придется целых полгода, раньше Ученый совет не соберется.
И в результате я сбежал из их “президентского” номера, пошел к себе и встал под холодный душ — хоть как-то, думаю, протрезвлюсь. Н-да… Стою, стою, замерз весь — вода-то ледяная. И как-то мне самого себя жалко стало. А сделать ничего не могу. А сделать всего б один шаг и вылезти из-под этого холодного душа моя бедная голова никак не догадывается. Короче говоря, я все-таки вышел, растерся до красноты полотенцем, принял снотворное и лег спать. Выспался, правда, хорошо. Спал как убитый, и не мои обычные 7 часов, а целых 10. И поехал в Ереван.
А дальше-то что было? Защита моя назначена была на 15 часов. “Подзащитных” было двое, я и незнакомый физик из Института физических проблем. Он защищался первым. Сижу я, жду своей очереди, и постепенно голова моя бедная наливается свинцом, а душа — страхом. Я ведь один. А к нему, к первому, целая бригада поддержки приехала.
Но в жизни всегда есть место подвигу! Открывается дверь — и я вижу моих, моих бюраканцев! Вот оно, спасение-то мое! Оказалось, дирекция выделила специальный автобус для группы поддержки. Только они, армяне, способны на такое!
И вот они входят. Впереди, естественно, Людмила Ивановна. Именно так, без фамилии, ее знал весь Бюракан, вся Академия наук Армении, да и вообще вся Армения. Официально она была референтом Президента, а фактически — личным секретарем Амбарцумяна. Авторитет ее был колоссальным. За Людмилой Ивановной шла Эльма Суреновна Парсамян. О ней, этой Эльме, следовало бы отдельную книгу написать. Такой женщины я еще не видал, во всяком случае до моего приезда в Армению. Красивая, живая, с яростным и ярким темпераментом, и в то же время нежная и кокетливая, капризная и непредсказуемая, как то и следует настоящей женщине. Почти все мужское население Бюракана было в нее влюблено по самые уши. А она — нет, никому явного предпочтения не оказывала, со всеми была ровной, дружелюбной, благожелательной, но не более того.
А за ними, за Людмилой Ивановной и за Эльмой, легко и грациозно порхала над землей Норочка Андреасян, кстати, моя тайная платоническая любовь… Она только что поступила в Бюракан на работу, в отдел Эдуарда Еремовича Хачикяна, который в дальнейшем стал профессором и директором Бюраканской обсерватории.
Эта самая Норочка фактически спасла меня в эпопее моей многострадальной защиты. Да так, что я в благодарность предложил ей разрезать мой кандидатский диплом на две части и поделить — половину мне, половину ей!
А все дело было в том, что я, взойдя на ватных ногах к кафедре и вцепившись в нее намертво обеими руками, так что потом пришлось пальцы по одному разнимать, стал судорожно искать своими перепуганными глазами, в чье бы лицо мне глядеть и, главное, на чьи бы глаза мне опереться. И попал случайно именно на нее, Норочку, мою спасительницу! И так и смотрел на нее, не отрываясь и почти не моргая, все двадцать минут, когда отбарабанивал свой заученный, свой давным-давно надоевший и давным-давно опостылевший мне текст.
Окончание в следующем номере

На снимках: Хрущев -большой специалист звездных ассоциаций; Алексей Эйгенсон