“Если объединим усилия, никакая глобализация не страшна, а если нет — она нас съест”

Архив 201126/05/2011

Рубен ТЕРТЕРЯН вернулся в родной Ереван после долгого пребывания в заморских странах. По семейным обстоятельствам в 94-м он уехал в Аргентину, где вскоре занялся делом, которое было по душе — создал армянскую музыкальную школу, а также театр-студию. Потом он оказался в Эквадоре, где проработал опять же в сфере музыки. Очевидно, другого пути у сына композитора Авета Тертеряна и музыковеда Ирины Тиграновой и не было. К тому же он питомец консерватории имени Комитаса, а диссертацию написал об армянской симфонической музыке.

По возвращении Рубен выпустил в свет второе издание интереснейшей книги “Диалоги с Аветом Тертеряном”, но дополненное, без цензурных купюр. Впервые она вышла в революционном 88-м и давно стала библиографической редкостью. Сегодня Рубен Тертерян — проректор своей alma mater.
— …В Эквадор я попал по приглашению Государственного университета города Куэнка. К тому времени я уже хорошо владел испанским, так как десять лет прожил в Аргентине. Они меня пригласили на должность директора музыкального отделения с целью реформирования системы музыкального образования в стране. Но получилось на деле, что пришлось ее как бы создавать заново. Честно говоря, когда я впервые приехал в этот очень красивый, застроенный в колониальном стиле, город — он, кстати, находится под защитой ЮНЕСКО как всемирное наследие, — то ужаснулся. Почему? Парадокс: уже много лет, как Куэнка в списке всемирного наследия, но вот образовательная структура, музыкальная, была создана без всякого учета специфики предмета, на вырванных из контекста европейских, американских принципах. Одним словом, полная каша.
— Чем же они заняты — своим фольклором?
— Волей-неволей надо идти по пути сравнений. Процессы, которые происходят в Эквадоре и у нас, совершенно противоположны. Там отсутствовала база, потому и происходили скачки: от полного незнания в светлое будущее.
— То есть поигрывают на своих гитарах и распевают “песни Анд”.
— Именно поигрывают и поют и одновременно хотят получить европейского типа образование. Сразу попасть в музыкальный мир XXI века. Очень интересно, как меняются взгляды профессионала, который хочет добиться признания. Если здесь я говорю студентам, что надо слушать музыку нашего времени, XXI века, жить сегодняшним днем, то там я буквально умолял слушать Бетховена, Моцарта, Баха, анализировать, вникать.
— И что же это такое — Куэнка? Волшебное место?
— Это почти полумиллионный город, третий в Эквадоре и, как там говорят, культурный центр страны. Семь университетов и тысяч 50 студентов. В университете, где я работал, обучались 20 тысяч студентов. Ну еще Куэнка — популярный туристический центр.
— Ну а музыкальная жизнь — концерты и все прочее. Речь не о фольклоре.
— Несравнимо беднее, чем у нас. Конечно, европейская музыка звучит, в частности выступает симфонический оркестр Куэнки, он, отмечу, на госдотации.
— А наши музыканты в Эквадоре есть?
— Есть которые работают в Национальном оркестре в Кито и еще Александр Томасов, которого я пригласил на предмет создания вокальной школы. Он сейчас работает в Кито. Ну еще Давид Арутюнян в Гуаякиле, он главный дирижер тамошнего симфонического оркестра, лучшего в стране. Они много гастролируют, имеют хорошую репутацию. Были в Испании, Штатах с большим успехом. Состав вполне интернациональный — отовсюду… Им требовался бакалавриат, потом мне дали возможность пойти дальше и взяться за магистратуру: и в Куэнке, и в Кито. Когда я уезжал, то сделал им докторскую программу. У них страшное стремление войти в современный мир.
У нас же я чувствую желание переписать историю современной культуры — насаждают убеждение, что в советское время было намного лучше. Это абсурд. Я не думаю, что в советское время было хорошо. Как может быть хорошо, когда за тебя, за нас все решали. Сегодня мы можем сами развивать свою культуру и решать вопросы, связанные с культурой и искусством. И насаждать мнение и говорить студентам, что вот раньше все было лучше — смешно. Это преступление. По этой логике лучше всего в зоопарке. Спокойно, сытно, лечение бесплатное — мы это прожили. Сейчас, когда есть шанс войти в мир, говорят, что раньше было лучше. Нам давали программы, часы — все в готовом виде. Все по разнарядке из Москвы. А вот в том же Эквадоре чувствуют, знают, что сильно поотстали, стали сырьевой базой и не только в плане бананов, нефти и роз, но и искусства.
— Как это понимать?
— Только один пример: у них семь композиторов мирового уровня, из них пять живут вне Эквадора. В Германии, Англии и т.д. Мы с ректором как-то поехали встречать одного из них — он живет в Европе — так он изумился, увидев меня. Спросил, почему я забрался в эти Анды и что тут делаю? Оказалось, он фанат музыки моего отца.
Страна потрясающая, с великолепным климатом — эта страна инков. Индейская культура там обросла испанской — в итоге получилось нечто очень любопытное. Есть, конечно, и чисто индейская культура. Она сохраняется, но доступ к ней извне закрыт. Сами не впускают, хотят сохранить в чистом виде. Очень шовинистичны и никогда ни слова из них не вытянешь. Правду никогда не скажут. Правду они сохраняют для себя. Там две культуры: культура инков и культура тех, кто смешался с испанцами. В Эквадоре все сложнее, чем в Аргентине, там ведь индейцев не осталось…
— То есть наличествует национальный вопрос.
— Есть, но в слабо выраженной форме. В целом население состоит из трех групп: индейцев, испанцев — голубая кровь и метисов, и негров, но не потомков рабов. Тут была интересная история: у побережья разбились корабли с африканскими рабами, которые спаслись и стали органичной частью населения. Провинция Эсмеральда почти полностью имеет негритянское население.
— Ты говорил о розах…
— Вся страна в розах. Эквадор усиленно занимается цветоводством на промышленном уровне. Бескрайние плантации — очень красиво, но и опасно — все держится на химии. Как ни парадоксально, но розы рождают экологические проблемы.
— Поездить, надеюсь, удалось и, наверное, с избытком…
— Что и говорить. Объездил Аргентину и Эквадор, побывал в Бразилии, Чили, Боливии, Парагвае. И везде встречал соотечественников. Например, знаменитого на весь Парагвай ювелира. Так что в Эквадоре, даже не говорю уже об Аргентине, нас знают. По крайней мере в университетских и культурных кругах. Никак не могут понять, как мы как народ сохранились. Для них сохранение своего этноса — это самый жизненно важный вопрос. Они балдеют от библейского Арарата. Знакомы с Хачатуряном — восторг полный. И, конечно, знают Азнавура — его песни очень популярны. Мне в Куэнке подарили его CD с армянскими песнями, все спрашивали, на каком это незнакомом языке поет Шарль.
— Пребывание в столь далеких странах и взгляд на Армению издалека, как бы со стороны, навело на какие-то неординарные мысли о судьбе родной культуры?
— Разумеется. Я понял, что развитие культуры напрямую связано с развитием менталитета. Смотреть на искусство, как на нечто прикладное, мне кажется, неверным. Часто говорят, что государство недостаточно помогает развитию культуры. По моему мнению, оно не помогать должно, а нести полную ответственность за культуру. Ведь бизнес вненационален, лишен национальных признаков. Где выгоден, где можно сделать деньги, туда и бегут. Незыблемы только культурные ценности. И именно они и определяют нацию как государство. Прежде всего люди искусства спасают кодекс нации.
— Им разве кто-то мешает спасать кодекс нации?
— Как сказать. Я общаюсь со студентами консерватории и чувствую у них ощущение ненужности, что ли. Это хуже всего. Дело даже не в деньгах, а в престиже и затребованности. Не надо думать, что люди искусства не умеют что-то делать. Могут — они в массе своей люди очень самоотверженные. Для них связь со своей землей корнями — важнейший аспект жизни, то, что никакие деньги не заменят.
— Все это так, но ведь все же многие, несмотря на корни и прочую лирику, зарабатывают вдалеке от земли. 
— Это следствие того, что государство не несет ответственности за культуру, как я это понимаю. Ну а наши музыканты так сильны, что могут работать где угодно. Когда я вернулся, то был удивлен разговорами — вот, мол, доживаем, ничего не происходит. Такими настроениями мы обесточиваем свою культуру. В то время когда имеем большую потенцию, талант, ресурсы. Но мы плачем и этим загоняем себя в угол.
— Но ведь от пресловутой глобализации не уйдешь.
— Но глобализация может быть обоюдной. С одной стороны — это внедрение мощных культур, с другой — внесение своей культуры. Сохранение фольклора — конечно, необходимо, но мы не можем стать фольклорной страной. Мы в конце концов не Тибет. Вообще-то, я думаю, что у нас мышление революционного типа. Так наша архитектура — как новое слово — вошла в мировую христианскую архитектуру. Так в Григорианских хоралах прослеживаются армянские средневековые песнопения. Наконец, дудук завоевывает мир. Иначе говоря, и мы можем оказывать огромное влияние. Потенциал есть, надо просто шире открыть двери и не замыкаться.
* * *
Рубен Тертерян лелеет хрустальную мечту: создание Университета искусств, считает, что надо иметь новые жизнеспособные структуры в музыкальной области и современную концепцию развития армянской культуры. Уверен, что советские модели себя давно исчерпали, а искусственное поддержание их существования ничего не дает. Главное, по его мнению, — объединить творческих людей, которые, увы, разобщены. “Если объединим усилия, никакая глобализация не страшна, а если нет — она нас съест”, — говорит он. Резонно.