“Если бы я не был архитектором, может быть, я давно уже повесился бы”

Архив 201016/01/2010

Артур МЕСЧЯН — человек неординарный. Архитектор, артист и бард, кумир 60-80 годов, он в начале 90-х уехал в Штаты, где успешно проектировал, поездил по миру. Через семнадцать лет вернулся в свою страну и заново взялся за свой некогда замороженный новый корпус Матенадарана.

В отличие от многих представителей интеллигенции Месчян не просто мыслящий человек, а мыслящий прочувствованно и глубоко. Неординарно, но не ради внешнего эффекта, а органично. Он такой во всем. Предлагаем отрывки из интервью А.Хечояна с Артуром Месчяном, опубликованного в журнале “Анив” (Минск).
— Как бы вы оценили музыкальный дух Еревана 60-х, 70-х, 80-х годов и теперешний?
— В принципе, дух всегда есть дух, для кого-то правильный или неправильный. Дух — это порядок, либо он есть, либо его нет. Ограниченное количество людей несут в себе этот, наверное, самый большой талант — иметь дух, быть носителями духа. Они были и в 60-е, были и раньше, будут и потом. Все зависит от того, какое процентное содержание количества людей с духом на фоне абсолютного “бездухия”. В 60-х я был молодым, красивым. Сейчас я в серьезном возрасте — как я могу с сегодняшней платформы судить о том, что было в 60-х годах, даже о том, что непосредственно связано со мной? Все-таки понятие духа, энергии, социальной и политической активности зависит от возраста. Естественно, в молодые годы я был более агрессивен. Говоря сегодняшним языком, у меня было, наверное, больше духа, чем сейчас. Дух есть дух, независимо от того, пишешь ли ты книгу об истории или сочиняешь песни, музыку, снимаешь кино. Та же энергия, то же самое. Не важно, в какой области ты реализуешь себя. Если ты имеешь дух, ты делаешь что-то серьезное. А если его нет, то ничего не сделаешь.
…Весь вопрос в том, что никто из нас честно не может сказать, кем и чем мы были тогда. В чем состояла наша ценность? Насколько мы были востребованы? Каким был социальный заказ? Знаю только одно: мы очень честно пытались делать то, что хотели. Я не знаю, кем мы были. Сегодня некоторые мне доказывают, что “Апостолы” в свое время были очень важным элементом. Каким? Не знаю.
— Что вам и “Апостолам” удалось, а что — нет?
— Думаю, нам удалось в какой-то степени вплести в ткань рок-музыки определенное музыкальное национальное достояние. Создать какой-то маленький мостик, через который мы перешагнули из серьезной церковной, серьезной классической музыки в современную музыку тех времен.
— В чем плюсы и минусы сегодняшнего Еревана?
— Я не знаю плюсов и минусов сегодняшнего Еревана. Я знаю одно: сегодня я живу в городе и хочу в нем чувствовать себя хорошо. Самый большой парадокс на сегодняшний день: говоря о Ереване, начинают говорить об архитектуре. Очень модно стало говорить о Северном проспекте, плотности застройки в городе и прочее… Но мы не понимаем одну очень важную вещь: город — это в первую очередь горожане. И когда горожане по своему статусу деградируют, когда горожанин превращается в существо, которое не понимает, где оно живет, зачем это все и что называется городскими ценностями, тогда появляются анахронизмы в архитектуре, инфраструктуре, общении горожан между собой, связанные с санитарией, даже с вывозом мусора.
Сегодняшняя проблема Еревана — отсутствие понятия гражданина, человека, живущего в городе. Почему? Потому что, к сожалению, огромное количество людей уехали из Еревана. Люди, которые влились в Ереван в последние годы, оказались в большинстве, существующая городская среда не заставила их в некоторой степени поменять свою формацию из непонятной в городскую, и они фактически поглотили город. Кстати, это не только проблема Еревана, это проблема и Праги, и практически всех городов мира. Всем кажется, что моя песня “Датарквел ен похоцнере” (“Опустели улицы”) только о Ереване, но, как ни странно, эту песню я написал в Праге. Мои мысли о городе и горожанах возникли именно в Праге. В первый свой приезд я видел совершенно иную Прагу, а в последний приезд увидел город, которого просто не узнал. И дело не в том, что там изменились здания или Старо Место стало другим. Нет, город остался тем же, но изменились люди. А когда меняются люди, меняется город. Так что песню “Датарквел ен похоцнере” и, кстати, все остальные мои песни очень опасно привязывать только к армянской действительности.
Если вы спросите меня, изменилось ли что-то благодаря государственной независимости? Какими-то героическими шагами мы пошли по пути развития армянского образования, чтобы создать качество детей, которые в дальнейшем станут гражданами страны? Мой четкий ответ: нет, ни в коем случае. Мы даже многое упустили. Пойдите к Ереванскому госуниверситету, встаньте около входа после окончания занятий. Если у кого-то в руках вы увидите книгу, хотя бы одну — не говорю две, три, пять, восемь, хотя бы одну — я сбрею свою бороду. Но я ее почему-то до сих пор не сбрил. Все, с кем я спорил, проигрывали. Я не знаю, что такое студент без книги. Я жил в Бостоне и знаю, что такое студент. Он сидит на траве, не обращая внимания на то, что происходит вокруг него. 20 книг лежат у его ног. Он сидит, наклонившись над тетрадью. Он учится! Знаете почему? Он понимает, что благодаря этой учебе завтра будет хорошо жить. Наши студенты этого не знают, их никто этому не учит. Я еще никогда не слышал, чтобы какой-нибудь ректор какого-либо университета сказал: “Дети мои, дзер цава танем, если хотите нормально жить, вы должны очень хорошо учиться”. Мы вырастим огромное количество несчастных людей, которые в жерновах XXI века просто пойдут под колеса. Быть без образования в XXI веке — значит быть абсолютно голым.
— Не кажется ли вам, что само понятие искусства сильно трансформировалось? Сейчас искусство стало предметом потребления, в том числе и элитарное.
— Нет, искусство всегда есть искусство. Или оно искусство, или нет. Есть очень большая разница между понятиями культуры и искусства. Вот у нас есть Министерство культуры, но это совершенно не значит, что, имея культуру, мы имеем искусство. Министерства искусства нет. Знаете почему? Потому что искусством занимаются действительно талантливые люди, избранники народа, люди, делающие вещи большого масштаба. Человек, который в курдской одежде под азербайджанский аккомпанемент поет армянскую песню, — это культура, но она никогда не поднимется до искусства. Если у тебя есть генетический потенциал, образование, биография, через сито которых ты сможешь просеять какое-то культурное наследие и превратить его в искусство, — это уже другой разговор.
Искусство было всегда. Независимо от социальной системы, независимо от государственности, независимо от османского ига талантливые люди всегда что-то создавали. Независимо от того, было их мало или много. Все остальное — просто чушь, оно трансформируется исходя из условий, исходя из того, кто является членом парламента, кто — министром культуры и т.д.
— Имеет ли в сегодняшнем мире будущее патриотизм не казенный, навязываемый сверху, а подлинный, идущий от самого общества?
— Я не знаю, что такое патриотизм, действительно не знаю. Огромное количество слов, которые в определенное время имели определенную функцию, роль и значение, для меня абсолютно потеряли самое ценное — они потеряли свой смысл. Я не знаю, что такое патриотизм. Я знаю одно: если ты гражданин какой-то страны, член какой-то нации, у тебя должны быть определенные параметры, по которым ты должен жить, думать, по которым ты будешь что-то сеять вокруг себя. Если ты это делаешь, если ты хороший специалист — не важно, рабочий, шахтер или кто-то еще, если ты живешь честной и нормальной жизнью, у тебя нормальная семья, ты не пинаешь свою жену каждую пятницу с трех до пяти часов ногами, я думаю, что это уже патриотизм. Существует понятие экстремальных, форс-мажорных ситуаций — например, война. Люди идут умирать для того, чтобы защитить честь своей жены или сохранить землю, на которой они живут — это можно назвать патриотизмом. Но смысловой характер слова намного глубже, он намного многослойнее. Я не сторонник упрощения очень сложных взаимоотношений между людьми и понятия о человеке через одно такое слово, как “патриотизм”.
Если патриотизм означает, что люди собираются вокруг стола и должны, обязательно стоя, выпить за нацию, я в этих тостах не участвую. Я никогда не пил стоя за армянский народ. Потому что не все достойны, чтобы я пил за них. Конечно, я им желаю самого лучшего, счастья, здоровья и всего-всего, но стоя за них просто не выпью. Это очень близко к разговору вокруг недавнего выступления Вардана Петросяна, который вел такую интересную философию “Экек болорс ирар сиренк” (“Давайте все будем любить друг друга”). Первая моя реакция была такая: а почему я должен любить всех? Почему ты меня заставляешь, чтоб я всех любил? Это что за категория “любовь”, что за слово? Ты не можешь объять необъятное. Любовь — понятие необъятное. Патриотизм — понятие необъятное. Ты не можешь сказать, вот он — патриот или нет. А может, он, сволочь, всю жизнь грабил людей, вдруг началась война, ему дали в руки автомат и сказали “иди, постреляй”? И что — он становится патриотом? Нет, потому что есть ценностное понятие человека. Человек — это вся его биография. Кем он был в течение всей своей жизни? Вот что определяет для меня параметр патриота. Если он жил нормальной жизнью, если он создал что-то, воспитал нормальных детей, оставил после себя что-то стоящее — для меня он патриот. Не важно, стрелял он или нет. Стрелять — не значит быть патриотом. В молодости я услышал одну гениальную фразу: очень легко быть героем в течение года войны, но очень трудно быть гражданином всю свою жизнь. Это большее геройство. Вот я сторонник второго.
— Почему в сегодняшней Армении часто игнорируются величайшие духовные достижения Запада и внимание зациклено в первую очередь на негативных сторонах Запада?
— Что значит ценности Запада? Давайте определимся. Я каждое словосочетание начинаю анализировать. Что такое Запад для меня? Если Запад — это Флоренция в вашем вопросе, это отдельная тема для разговора. Если это Red Light district в Амстердаме, это другой разговор. Мы говорим о Гринвич Виллидж и той части, где живут художники, или той части, где живут гомосексуалы, или той части, где живут мексиканцы… Мы говорим о той части Парижа, где живут арабы, или той части Парижа, где парижанин, проходя рядом с букинистическим магазином, уже не смотрит на витрину, поменяв свою формацию. Что такое Запад, что вы имеете в виду? Я не могу понять, что это такое. И к чему стремиться? Мне не нужно быть европейцем, я им родился. Вам не надо быть европейцем, вы им родились. Нашим детям не нужно стремиться к Европе, они уже в ней. Если вы так относитесь к понятию Запада, то, в принципе, вся наша национальная элита начиная с первого века и до сих пор давно уже в Европе. И то, что нужно было взять от Европы, что нужно было дать Европе, мы давно уже сделали. О Европе пусть беспокоятся те, кто до сих пор не умеет завязывать галстук. Те, кто, сойдя с трапа самолета в Амстердаме, или в Ницце, или еще где-то, чувствует себя абсолютным идиотом. Пусть они об этом думают, это их проблема. Для того чтобы чувствовать под своими ногами твердую землю во Флоренции, Нью-Йорке, Париже, нужно прочитать несколько толстых книг, получить определенное нормальное воспитание в семье, иметь нормальные гены. Все, ты европеец! Тебе больше ничего не нужно, будь спокоен и сиди на месте! Стремиться никуда не нужно, пусть стремятся к тебе.
— Ваша основная профессия — архитектор, у вас есть новые проекты — например, Матенадарана…
— Я благодарен архитектуре за то, что не завишу от музыки. Мне не пришлось музыкой зарабатывать деньги. Я счастливый человек. Такого счастья желаю всем музыкантам. Иметь серьезную профессию, любить эту профессию, а не мучиться в ней, и заниматься музыкой — получается очень хороший дуэт. Если бы я не был архитектором, может быть, я давно уже повесился бы.