Երթալը ճի՞շտ է

Архив 201626/11/2016

«Не пора ли свалить?..»

«НВ» представляет серию публикаций к 70-летию Третьей — Большой волны репатриации в Советской Армении — судьбоносному событию в истории республики. Открывает цикл наш известный автор, доктор филологических наук, заслуженный деятель искусств Авик ИСААКЯН, который посвятил этой теме новое эссе «Ерталэ чишт э…»

С исследовательским азартом, художественным вкусом и в своей неповторимой стилистике он раскрывает страницы непростой судьбы «наших ахпаров-репатриантов», связав с реалиями страны — вчерашней и сегодняшней. Но на вынесенный в заголовок вопрос так и не дает однозначного ответа… “НВ” благодарит Авика Исаакяна за эксклюзивную публикацию, желая ему новых творческих высот.

 


Трудности перевода: непереводимая фраза

Того, кто придумал и впервые произнес эту сакраментальную фразу — «Ерталэ чишт э…» («Не пора ли свалить?..») — следовало бы или в тюрьму засадить, или дать ему Нобелевскую премию. Фраза почти непереводима. То ли она настолько наша армянская (ахпарская), что на другом языке читатель не поймет ее подлинный смысл, то ли вопрос из этих двух слов так глубоко врезался в наше сознание, что мы не можем дать однозначного ответа и сейчас без горького укора. А ведь идея всегда таится в нюансах.

Когда и, главное, где она впервые была произнесена? — в одной из ювелирных мастерских на улице Абовяна или в ателье мод на Маркса? А может, на рынке Шилачи из уст торговцев нелегальной домашней бастурмой? Нельзя исключить, что ее на бегу в сердцах выпалил один из официантов ресторана «Армения»… хотя возможно, кто-то так, между прочим, обронил эту фразу в трамвае в Малатии… в конце концов, это вполне могло произойти и в районе Арабкира, на кухне одного из частных особняков Блура… Не так это и важно на самом деле, где именно это было, — не счесть ни мест, ни причин, породивших эту фразу.

Очередь за хлебом, скачок цен на мясо, визит фининспектора, дефицит лекарств, одежды, мебели… А что, скажите, было не в дефиците?.. А то, что к месту и не к месту, в лицо и вслед им — «ахпар»… Всего не перескажешь. Важно, что как только впервые возникла малейшая возможность выехать из страны, эта фраза отозвалась громогласным эхом и в сверкающем, только недавно выстроенном аэропорту Паракара, и в старом здании ереванского железнодорожного вокзала… Губительная для нашего народа, но вполне прагматичная народная мудрость «Вортех хац, айнтех кац» («Где хлеб найдешь, там и приживешься»), воплотившись в живую практику голосования ногами, завершила эту логическую цепочку.

В основе столь актуального «Не пора ли свалить?..» — а выражению этому примерно лет 40 — популярный анекдот следующего содержания: «Два друга-ахпара вполголоса беседуют, третий, тоже ахпар, абсолютно незнакомый мужчина, видя, что разговор затягивается, подходит к ним и доверительным тоном говорит: «Прошу прощения… Не знаю, правда, о чем тут речь, но ехать надо!»

Хотя сорок и более лет назад наши «ахпары» на эту тему особенно не распространялись — ну кто при Сталине рискнул бы заикнуться об этом?! Брожение умов началось только при Хрущеве, когда «железный занавес» чуть приоткрылся, люди получили возможность выезжать, сравнивать, обсуждать звонки и письма тех, кто оказался за кордоном. «Вон Петик с семьей уже собственным домом обзавелись! И не где-нибудь — в Голливуде! А мать с отцом у них пенсию получают. Вот это страна!»

Постепенно семьи, а скоро и целые кварталы и районы, населенные репатриантами, разделились на тех, кто уезжает и кто остается, а лет десять спустя — на тех, кто уже уехал и кто пока еще уехать не успел. «Если так пойдет, продам все к черту и подамся в ОВИР! Ты подумай, налог (на прибыль) моей парикмахерской (фотоателье, ювелирной, пошивочной мастерской) подняли сразу в десять раз!» «Ты только представь: перед тем, как чинить каждую пару обуви, каждую машину, каждый зуб, надо сначала написать заявление в Министерство соцобеспечения, получить разрешение, заплатить налог и только потом браться за дело!» «Раньше хотя бы на весь район одного фининспектора назначали, отстегнем сколько надо — и дело с концом. А сейчас тут в поте лица трудится целое ведомство с филиалами по всей республике, аппетиты чиновников всех уровней растут как на дрожжах, теперь, говорят, другие времена, не уйти, говорят, вам от налогов!.. А то что налоги эти утекают совсем не по адресу…»

Убежденными приверженцами позиции «Ерталэ чишт э» были десятки тысяч ссыльных 1949 года и их дети, унаследовавшие клеймо «врага народа». Тот, кому пришлось, познав нечеловеческие муки, спастись из Алтайского ада, при первой же возможности попытался бы бежать из СССР, или Арм.ССР, называйте, как хотите, ведь большую часть жертв репрессий 1949 года составили репатрианты. С какими надеждами они оставляли Париж и Марсель, Бейрут и Каир, Алеппо и Тегеран! И все ради чего? — Чтоб оказаться на Алтае?! Значительная часть ссыльных нашла свое последнее пристанище прямо в пути, в вагонах для скота или в безымянных сибирских степях… А сколько оскорблений, издевательств им пришлось перенести! И «враг народа», и «буржуй без буржуйки», «понаехали армяшки», «шевелись, черножопый»… Алтайские морозы, пробрав этих мучеников до самых костей, уже никогда не оставляли наших братьев и сестер ни в Ереване, ни в Марселе, ни в Санта-Монике…

Отрезвленные грубой реальностью от призрачных грез о родине, жертвы репрессий не могли отделаться от ощущения, что все это ведь может повториться, и потому воскликнули бы не то что «Ехать надо!», а «Благословен час отъезда!»

 

«Куда мы попали?»

Наши ахпары были поражены тем обстоятельством, что на центральной площади Еревана, где возвышается гениальная симфония Таманяна, — здание Дома правительства, доминирует монументальная, в полный рост, скульптура Ленина. Ни в одной другой стране они не видели подобных памятников, — там, откуда они приехали, памятники такого масштаба изображали либо Христа, либо одного из апостолов. Либо тех национальных деятелей, которые удостоились поистине всенародной любви. Наши ахпары, впрочем, как и ереванцы, в отношении Ленина не питали никаких иллюзий, им было хорошо известно, кем в действительности он был. В истории армянского народа ХХ столетия вряд ли найдется другой деятель, армяноненавистническая политика которого нанесла Армении больший вред, чем ленинская. И вот тебе раз! — ему установлен памятник, еще и площадь названа его именем. А что это значит? — что государство построено на лжи, и целый народ заставляют поклоняться ярому врагу армянского народа. И уже даже не было надобности в антисоветской пропаганде, и без нее все ясно: лучшее доказательство, что их тревога не беспочвенна — памятник Ленину в самом сердце Еревана. «Куда мы попали?!», «Зачем приехали?!» — вопросы эти витали в воздухе…

«Куда?» — становились понятно буквально с первых дней, «Зачем приехали?» — каждый репатриант, решаясь на такой ответственный шаг, имел на то свои личные основания. И самое главное из них — родина. Но, столкнувшись с реальностью и лишившись всех иллюзий, многие впадали в состояние тяжелой депрессии, другие вынужденно приспосабливались, открывая в себе самые низменные человеческие качества: угодничество, лесть, способность к фальсификациям, подлогу, умение «давать в лапу» и даже слагать хвалебные гимны существующей системе… А третьи все еще надеялись: однажды «железный занавес» приоткроется и они смогут вернуться в тот, закрытый для них цивилизованный мир… Между уезжающими и остающимися была договоренность — “Если мы в наших письмах из Армении будем передавать приветы нашим давно умершим родственникам, то знайте, дела наши каюк, т.е. очень плохи, и напрочь оставайтесь на своих местах… Мы как разведчики передаем вам правдивые сведения с линии фронта. И не дай Бог, если кого-нибудь из нас арестуют. Об этом вы прочтете, что мой такой-то от хорошей жизни сильно растолстел и ему срочно надо послать новый костюм (т.е. нужны деньги). Такими вот тайными знаками были полны страницы эпистолярного наследия 1936-1948 гг. Чего только не пережили авторы этих невинных почтовых посланий.

А между тем для значительной части населения первостепенной задачей оставалась забота о хлебе насущном… Люди голодали в самом прямом смысле слова. Возможно, сегодня в это трудно поверить, но горькая истина находит все новые подтверждения в свидетельствах наших репатриантов.

— Мама, я есть хочу!..

— Мам джан, с голоду не спится, достань хотя бы кусок хлеба!..

«…Он забирался по оконной решетке вверх и кричал что было мочи на всю округу: «Соседи, помогите, чем можете! Есть хочу!.. Кусочек сыра, молоко… хлеб с маслом, мед!..»

…Но в ответ на отчаянный крик Ара был слышен только унылый лай обессилевших от голода собак», — пишет в своих воспоминаниях Тигран Левонян.

В тех странах, откуда репатриировались, нужды в хлебе они точно не знали. Когда в 1946 году на теплоходе «Синай» наши истосковавшиеся по родине братья и сестры подплывали к Батуми, советские комиссары и армянские представители Комитета по приему репатриантов заставили сбросить в Черное море все привезенные с собой продукты. «Все съедобное, что приволокли из своих загнивающих стран, сейчас же выбросьте за борт! В нашей стране вы не будете ни в чем нуждаться. Учтите: тот, кто не подчинится приказу, не получит советского паспорта!» А ведь настоящий армянин запаслив, он не двинется в путь, не захватив с собой достаточно еды. Тех продуктов, которые репатрианты закупили на часть своих сбережений, хватило бы по крайней мере месяца на два, — и все это, в самом прямом смысле слова, требовалось выбросить в воду!.. А пока этот нелепый приказ приводился в исполнение, «красные» на берегу разнюхали, что к чему… Тут все, кто успел, спешно сбросили на воду лодки — и айда за халявой, дармовыми продуктами! Сердца наших наивных соотечественников, которые на «Синае» держались вместе, единой группой, захлестнула одна всеобщая волна ликования: «Смотрите-смотрите! Нашим советским братьям не терпится лично поприветствовать нас: они бросились в воду и уже направляются к нам!»

Уже когда сошли на берег, ликование сменилось совсем другим настроением: вместо уютных гостиниц они несколько суток провели под открытым небом, у морского причала, пока прошли полный паспортный и визовый контроль. А дальше прямо на вокзал, без права выхода в город… их затолкали в грузовые вагоны, предназначенные для перевозки скота — и айда в Ереван. Выходить только на вокзалах! — был приказ. А когда на так называемых вокзалах люди все-таки рискнули выйти, вдруг выяснилось, что по всей длине дорожки, куда направились по нужде, стоят, выстроившись в ряд, солдаты в военной форме цвета хаки, вооруженные автоматами… они не армяне, не грузины — а русские, которые говорят одно лишь слово: «нельзя!»… В тот момент, молча переглянувшись, в головах наших соотечественников пронеслась мысль: «Какого черта мы приехали, зачем мы здесь?!»


“Шеннон” без очереди

В декабре 1992 года я летел рейсом Москва — Нью-Йорк, в салоне самолета по соседству со мной летела семья репатриантов, которая получила разрешение на выезд в США на постоянное м/ж. Рядом сидела пожилая женщина, мать семейства, она угостила меня вкусной домашней гатой. Первая посадка — в ирландском аэропорту “Шеннон”, самолет должен был заправиться, и всех попросили выйти. Поскольку для меня это была первая поездка в США, до того я никогда не видел такого шикарного, ну просто невероятно роскошного аэропорта огромных размеров. Шеннон сам по себе как отдельный город: гостиницы, громадные супермаркеты — продовольственные, ювелирные, магазины одежды… Невольно промелькнула мысль: эта специально организованная нашими врагами акция «витрина Запада», она умело спланирована, чтоб ошарашить нас, граждан постсоветского пространства!.. Но витрина оказалась не единственной — магазины выстроились в нескончаемый ряд: напитки, парфюмерия, золотые украшения, часы, — всего не перечесть… Люди не спеша прогуливались, спокойно, без толкотни и ругани, делали свои покупки, на лицах — одни только улыбки, если не дай бог, кто нечаянно задел прохожего, сам тут же спешил извиниться. Местами супермаркеты с манящими витринами сменялись маленькими ресторанчиками, кафе, барами и пабами, которые были встроены в эту вереницу торговых объектов как их естественное продолжение. Откровенно говоря, поскольку я впервые готовился пересечь Атлантический океан и никогда прежде не видел такого количества продовольственных и промышленных товаров, поразился, как в такой маленькой стране, как Ирландия, можно было создать торговый центр такого гигантского масштаба, как “Шеннон”. Когда мы вернулись на свои места, моя пожилая соседка, — та, что угощала ароматной гатой, — несколько минут сидела, не проронив ни слова, очевидно, она целиком была поглощена своими мыслями, потом, медленно повернувшись ко мне, тихо спросила:

— Сынок, все то, что мы видели, это реальность или бутафория, чтобы нас поразить?

— Реальность, майрик-джан (матушка), все так и есть, теперь, где бы ты ни оказалась — в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, — везде увидишь то же самое…

— Разве так бывает?.. без очередей, без ограничений в одни руки?

— Да, свободно, бери сколько хочешь….

— Как так без очереди?! …ведь лучшие годы своей жизни я провела в очередях — и до войны, уже не говорю про военное время, и после войны, и даже вчера я стояла часами — что я видела в этой жизни?!

— Майрик-джан, и бабушка моя, и мама, — все, как и ты, простояли в очередях сотни, тысячи часов своей жизни.

— …Ведь своими глазами видела, другой бы рассказал — никогда бы не поверила.

— Теперь всегда так и будет…

Улыбка недоумения осветила лицо этой пожилой женщины… но вдруг она уже совершенно серьезным тоном чуть слышно проговорила:

— Давай честно признаемся: значит, сынок, неправильно мы прожили свою жизнь…

Что я мог ей ответить? А я что, разве мало времени убивал в очередях в Москве или Ереване?! Помню, в Москве тебе на ладони записывали номер очереди, потом с восходом солнца ты мчался в магазин, чтобы добыть вожделенную меховую шапку или пару обуви…

А очереди за хлебом начала 1990-х в Ереване!..

Лицо моей соседки еще долго сохраняло выражение искреннего недоумения, однако в ее движениях, манере разговора с родными, которые сидели сзади, появилось немного больше уверенности, а в голосе даже проскользнули нотки властности. Сознание, что она больше никогда в жизни не должна стоять в очередях, наполнило ее гордостью, вернуло этой пожилой женщине почти забытое чувство человеческого достоинства.

 

Другой армянский, или Ловушка для ахпаров

…Не будем далеко ходить, вот пример из моей школьной жизни. Диктант или сочинение по родному языку. В нашем классе (специальной музыкальной десятилетки имени П.Чайковского) было всего десять учеников: в 1944-1945 годы рождаемость резко упала. …Не шумим, не подсказываем — дисциплинированно, послушно пишем диктант. После контрольной, обычно на следующем уроке, учительница приносила в класс наши тетрадки, тут же при нас делала исправления и выставляла отметки. Сегодня, как всегда, она особенно недовольна двумя учениками:

— Айказ Морчикян, опять ты все напутал! Пишешь: парекамс вместо барекамс (друг, родственник), дброц вместо дпроц (школа), кркер вместо гркер (книги)… И не бионер, а пионер, партия, а не бартия, — сколько можно повторять одно и то же?! Ну что мне делать с вами, товарищи ученики-репатрианты! Вот ты, Зограп Свазлян, научись правильно писать хотя бы свое имя и не выводи каждый раз на тетрадке Зограб! И друга твоего, между прочим, звать не Какик, а Гагик!

Ну сколько можно повторять, — продолжала она, — что корень ваших ошибок — в неверном звукообразовании, у вас что, дома на другом армянском языке говорят?!

Да, именно так! Это другой армянский язык, которого сегодня, к большому сожалению, в Армении уже нигде не услышишь: ни дома, ни в кафе, ни в школе, ни в кябабной, — а исключительно только в гостинице “Марриотт”.

Чтобы понять его, — а это разговорный язык западных армян, — большого ума не надо. А только знание истории своего народа и понятие о рассеченных надвое языке и литературе двух частей единой нации.

Неприязнь, нетерпимость к другой части своего же народа, что было прямым следствием незнания собственной истории (а как ее узнаешь, если 1915 год, геноцид армян были запрещенными темами?), привели к курьезной и одновременно драматичной ситуации, когда жители восточноармянских провинций были абсолютно не в состоянии воспринять язык репатрианта, они не могли взять в толк, отчего звукообразование в их речи происходит иначе. И если слово «ехбайр» (брат) произносится как «ахпар», значит сами они и есть ахпары. И точка.

И пока в семьях наших «ахпаров», наконец, подросло поколение, которое выучилось говорить на «местном» армянском, злополучное выражение «Ерталэ чишт э» стало вновь актуально.

А постановщиков драмы «Ерталэ чишт э» в Ереване 1940-1970 годов было более чем достаточно… Это, во-первых, целая каста, — однотипная и безликая, — местных чиновников, у которых с нашими репатриантами возникла в первую очередь «стилистическая несовместимость». А разве могло быть им в жизни по пути? — фининспектору и сапожнику, представителю госконтроля продтоваров и мастеру по изготовлению домашней бастурмы, районному участковому и на территории того же района гнущим спину трудоголикам-«нелегалам»: ювелиру и парикмахеру, портному и репетитору английского языка или автомеханику. Между ними, несомненно, пролегла пропасть «психологического антагонизма», да и как иначе, если жизнь по тому или иному поводу сталкивала лбами воспитанных на совершенно разных моральных принципах и нормах «наших репатриантов», с одной стороны, с другой — чиновников советского образца.

Человек накопил немного денег и хочет для своей семьи построить небольшой дом в районе Арабкира.

Итак, «наш товарищ ахпар» начинает знакомиться с советской действительностью и проходит круги такого ада, о каком Данте, конечно, и представления не имел. Заявление с чертежом — планом дома надо было сдать в общий отдел, затем заверить его в плановом, потом в коммунальном, потом в финансовом отделах, затем в строительном управлении, пока, наконец, этот пакет документов не попадал к председателю райсовета, и на очередном заседании налагалась резолюция «разрешить».

И в каждом пункте этого бесконечного пути у «нашего товарища ахпара» непременно просили (нет, требовали!) свою долю вознаграждения. И если все прошло гладко, спустя полгода «наш товарищ» мог, наконец, приступить к строительству собственного особняка в Арабкире.

Наши ахпары уяснили для себя еще одно обстоятельство: на всех ступенях, ведущих к заветной цели, функционеры пугали и их, и друг друга одной и той же дежурной фразой: «а если вдруг в райкоме узнают?!»

Путь от райсовета до райкома (слова, заметьте, какие-то неармянские) для наших репатриантов был окутан тайной. Одно было ясно: «райком» связан с партией, где работают исключительно члены партии. Чем они заняты? — шефствуют над «райсоветом» — разрешить! проверить! запретить! закрыть! наказать! «дать удовлетворительную оценку»… Для подавляющего большинства наших ахпаров партия, а тем более ЦК, так и остались мистическим, загадочным явлением. И чем дальше от него, тем лучше, считали они. Чтобы проникнуть в ряды партии и стать там своим человеком, надо было как минимум родиться с нутром партократа. Вступление в партию для наших ахпаров было, как сказали бы русские, «дурным тоном» — выражение, которое для армян имеет двойной смысл: «невоспитанность, бескультурье, неотесанность» и «плохая примета, дурное предзнаменование». В советской Армении «партийный ахпар» явление крайне редкое, нонсенс, таких можно было на пальцах перечесть. Хотя ахпары отлично понимали, что в этой стране (то есть на своей родине), не будучи партийным, продвинуться по служебной лестнице практически невозможно, но вот сделать этот шаг они были не в состоянии. Того из них, кто все же решался на это, сами ахпары воспринимали как чужого, «их человека», стукача, то есть партийный билет мгновенно превращал ахпара в изгоя в собственной среде. Вся беда в том, что и для местной партократии своим он стать тоже никак не мог. «Кармир ковэ кашин чи похи” (досл. «красная корова шкуру не сменит»), — считали функционеры от КП, что по смыслу аналогично: «чёрного кобеля не отмоешь добела» или «сколько волка ни корми, он все в лес смотрит».

«Не продавай душу дьяволу!» или «чужую лестницу одолеть не под силу!» — говорили наши ахпары в адрес тех, кто осмеливался ступить на нижнюю ступеньку служебной лестницы ЦК. Это была хитрая ловушка, где не знаешь, в какой миг сорвешься.

 

«Вай, у них невестка ахпарка»

Постепенно в Ереване появилось несколько излюбленных мест отдыха репатриантов. Таких мест было немного, поскольку в те годы в Ереване ты мог насчитать всего несколько кафе, а два-три существующих сада контролировались, особенно в вечерние часы, криминальными группировками и подозрительными типами с преступными наклонностями. Словом, лучше бы их вовсе не было, этих «парков культуры и отдыха»… Парки развлечений в тех странах, которые они навсегда покинули из патриотических побуждений, не входили ни в какое сравнение с ереванскими. И поскольку ахпары выбирали наиболее безопасные и спокойные места, они ограничивались встречами либо у себя дома, либо у самых близких и надежных друзей и родственников, что и стало первым традиционным местом их посиделок. В воскресенье ахпары любили бывать на ереванском черном рынке («сев шука»), прикупить себе чего-нибудь, а иногда просто за компанию погулять и повидать знакомых. Встречались и в кинотеатре «Москва», стараясь не терять связь с внешним миром. Было так заведено, что мужчины отдыхали исключительно в мужской компании, женщины — в женской.

Мужчины имели свой тесный круг общения, они встречались в ремесленных цехах, ювелирных мастерских, фотоателье, парикмахерских, ателье и т.д., то есть круг друзей формировался в соответствии с профилем деятельности, это были амкарские товарищества.

В Ереване уже открылось три-четыре кафе-мороженых: у Оперы, на проспекте чуть выше роддома, в саду «Флора», на площади напротив кино «Москвы», в самом здании кинотеатра, и, конечно, кафе «Марсель» на Абовяна, на первом этаже центрального универмага. Раскинувшийся от памятника вождю до площади Степана Шаумяна парк стал излюбленным местом отдыха ереванцев. В соседстве с ним — Театр музкомедии и Дом офицеров с кинотеатром и столовой. Деревья с густой и пышной кроной, удобные деревянные скамейки, фонтанчики на каждом шагу… Уютный зеленый оазис в самом центре столицы. Особенно любили бывать здесь наши репатриантки: днем, когда уже закончат дела по хозяйству, а мужья еще на работе, они часто приходили своей компанией. Собирались поболтать, излить душу… Если у кого-то появлялась обновка, надо было непременно похвастаться перед подружками. Хоть и вдали от Европы, они всегда интересовались новостями моды, и поскольку обшивали себя сами, здесь они делились секретами ремесла, случалось, и обменивались журналами мод, духами и т.д.

Так что сад этот служил нашим репатрианткам чем-то вроде летнего клуба под открытым небом. Не секрет, что женщины любят посекретничать с подружками. Поговорят, посплетничают, перемоют косточки, посетуют на горькую свою долю и — молодым это более свойственно — обязательно расчувствуются. Слезы, вызывая жалость и сострадание подружек, как будто приносят им некоторое облегчение. И вот одна не лишенная чувства юмора репатриантка как-то предложила назвать это место “Лаци партез” (букв. “Сад плача”), с ее легкой руки название это закрепилось вначале среди ахпарок, а потом уже, как аксиому, его приняли их мужья и родители.

На вопрос «куда идешь» следовал ответ: «в Сад плача» — и никаких к тебе претензий. А попробуй, к примеру, скажи: в «Сад влюбленных» поднимется такая волна негодования, что неприятностей не оберешься…

Наши репатриантки любили бывать и в Центральном универмаге: посмотреть новый ассортимент одежды и тканей из Москвы, кое-что себе подобрать, нарядиться, а потом пощеголять в «Саду плача».

«Сад плача»… это вам, конечно, не «Стена плача» в Иерусалиме — обобщенный символ горя и страданий еврейского народа, святое место единения евреев перед лицом однозначно драматических событий в их истории. Для наших репатриантов, судьба которых, кстати, во многом перекликается с еврейской, «Сад плача» еще и символ веры, надежды, он несет в себе и оптимистическую энергию «улыбки сквозь слезы», или, выражаясь современным языком, «улыбки Кабирии…»

Еще один довольно любопытный ракурс: браки между ахпарами и местными. Поскольку в 1930-1940-х годах репатриированные в количественном отношении в разы уступали местным армянам, браки с айастанцами были неизбежны. Фразы типа «Ты слышал, он на местной женился», «Вай, у них невестка ахпарка» говорят сами за себя. Хотя, ну что в этом особенного и тем более удивительного, но тем не менее… Девушки-ахпарки гораздо реже выходили замуж за местных парней, чем наоборот. И тут женщины на инстинктивном уровне не изменяли своему предназначению: сохранить идущий из веков особый генетический код западного армянина, трагически разлученного со своей тысячелетней родиной…

Девушка-ахпарка, выходя замуж за местного, должна была суметь раз и навсегда вписаться в незнакомую, чуждую среду, к примеру, Третьего участка или Конда. А это было довольно нелегкой, а иногда и практически неразрешимой задачей. Но если невеста-местная армянка попадала в «ахпарский район», то есть Зейтун, Киликию, Малатию, Арабкир или Себастию, она со временем становилась частью этой субкультуры и традиции: настоящей, стопроцентной арабкиркой, киликийкой и т.д.

Насколько я заметил, а действительно так и есть, крайне редко девушка-репатриантка вступала в брак с местным армянином. Ей уже известна боль утраты той страны, в которой родилась (Египет, Сирия, Ливан, Франция или Иран), не хватало еще снова обрекать себя на муки, вырывая с корнями из родной среды, из свитого с таким трудом гнездышка на новой родине. Ведь ахпарская семья и семья местного армянина — два совершенно разных понятия, это, как говорится, две большие разницы.

Традиции, обычаи, порядки, быт, диалект, манера одеваться, кухня… Я сейчас назвал только объективные категории. Уже не говорю о различиях нравственного, психологического порядка, в методах воспитания детей, поскольку все это более связано с индивидуальностью человека, характером конкретных женщины или мужчины (а их многообразие так же безгранично, как сама жизнь). Поэтому девушка-ахпарка предпочитала остаться в ахпарской среде, чтобы семейная жизнь протекала в своем естественном русле, в гармонии, а не в постоянных конфликтах на каждом шагу и по каждому вопросу. Так что репатриантки с самого начала в основном отвергали предложения руки и сердца от местных парней, предпочитая построить семейный очаг с соседом-ахпаром, рядом с отцом и матерью.

 

Изобретательный Гаспар

Должен заметить: наши ахпары оказались довольно изобретательны в том, каким образом невозможное сделать возможным — суметь вырваться из советской страны. Закон, правда, они не нарушали, но выбирали нестандартные решения. Самый популярный из них — фиктивный брак с эмигрантом. То, что уезжающего за рубеж счастливчика тут же окружали родственники, близкие и далекие, и уговаривали спасти еще одного сородича, в спешном порядке зарегистрировав брак с одним из них, еще можно как-то понять. Но вот уже еле слышным шепотом в ахпарских семьях предлагают условия хитрой сделки: «Оказывается, у Гаспара — того, что через пару месяцев в Америку переезжает, — сын есть, он его срочно женить хочет. Гаспар сказал, передай, мол, своим, пусть подумают, какие есть предложения насчет невесты: какую из претенденток мой сын выберет, увезет с собой в Америку. Сейчас с ним зарегистрироваться, что золотой клад найти. Смотрите, не упустите свой шанс, пять кусков в долларах, — и ваша дочь, считай, уже в США. А там ей самой решать, остаться с Перчем или в свободной стране начать свободную жизнь. Eсли получится, здорово будет, а то затраты на дорогу очень большие…»

И хотя 90% таких браков после переезда заканчивалось разводом, часть из них все же имела счастливое продолжение.

«Стоит ему (ей) только раз мою дочь (сына) увидеть, и о разводе не может быть и речи».

В этом ответственном деле не было недостатка и в посредниках-сватах, которые получали заказ от той или иной богатой, влиятельной семьи, и теперь им предстояло в спешном порядке познакомить и поженить Егия и Анжелу. Но чтобы дорога в Эдем выглядела вполне благопристойно, устраивалась роскошная свадьба, созывались гости, дарились подарки.

Добродетельные ахпарки

Об одном аспекте, касающемся репатриантов. Еще об одном аспекте. Как считают старые ереванцы, которые застали 1940-1950-е годы совсем молодыми людьми, и насколько известно мне, в Ереване среди ахпарок проституцией никто не промышлял. В 1940-1970-х годах самая древняя профессия в армянской столице вообще была слабо представлена. Как ни тяжела доля репатриантки на исторической родине, таким путем она никогда не решала своих финансовых проблем — есть ценности, которые превыше всего на свете. Репатриантка очень боялась чем-либо запятнать свое имя, уронить честь семьи, и как бы ни была она красива и желанна, не встречалась с мужчиной, пока он официально не попросит ее руки. Теперь предположим, что ее избранник (ахпар или местный, не имеет значения), привлекательный брутальный мужчина, оказывался упорным и настойчивым в своих желаниях… Как бы не так! Он все равно ничего бы не добился, пока дело до свадьбы не дойдет… Вы спросите, откуда мне все это известно? Хотя я на все сто процентов утверждать не могу — ведь бывают исключения, — но мой жизненный опыт и все, что за долгую жизнь успел увидеть и почувствовать сердцем, позволяют настоять на своем. И потом, не будем забывать, что со стороны матери я из ахпарской семьи…

В конце концов, ведь я же не последний из могикан, есть еще ереванцы, которые помнят 1940-1970-е годы и, как очевидцы, могут подтвердить мои слова. Как все-таки жаль, что за последние десять лет в Ереване ахпаров практически не осталось! Выросло поколение, которое ни разу не видело живого ахпара, и даже слово это им ни о чем не говорит… А мое детство — 1940-е годы, молодость и зрелость — 1950-1970-е, прошли в тесном счастливом общении с нашими ахпарами, будь то соседи, друзья с нашего двора или одноклассники.

Хочу сделать одно признание: у меня так и не случилось ни одного «любовного романа» с репатрианткой, в Ереване ни с одной девушкой из ахпарской семьи я не встречался. Да, было много хороших знакомых, и среди них — немало таких, которые обладали утонченной, обезоруживающей красотой: Сильвик Салрян и Седа Гаспарян (из Египта), Мари Еркат (из Греции), Мари-Роз Абусефьян (из Сирии), Звард Чулоян, Соник Арамян (из Ливана), (египетская армянка),  Рузан Кюрегян (из Франции), — все они мои хорошие и добрые друзья. Большая часть из них сегодня живет в Калифорнии (уже успели бабушками стать), но ведь уехали они из Еревана: одна — с нынешней площади Сахарова, две другие мои подружки — с Баграмяна, третья — из Арабкира, и все они оставили здесь доброе имя.

…Как я уже говорил, для репатриантки нет ничего важнее, чем сохранить свою честь, а потому она глубоко целомудренна. В том-то и добродетель, чтоб, оставаясь красивой, обаятельной, по-женски притягательной /сексуальной/, суметь не поддаться соблазну, не обмануться, сохранить чистоту. Да, временами это было нелегко, но не для них. Не все из тех, кого я назвал, оказались счастливы в замужестве, но это уже совсем другая история. А развод, я убежден, не такая уж плохая штука: он дарит счастье свободы двум несчастливым людям и расчищает путь к следующей прекрасной истории в их жизни… и сердце снова безумно колотится, и снова продолжается «охота»,..  но не каждому посчастливится попасть точно в цель…

 

«Ах, этот чертов план»

Когда еще выражение «Ерталэ чишт э» было не в ходу, ахпары между собой острили: «В нашей стране чуть только крошечную ямку выроют, рядом тут же красный флажок втыкают, где только твои глаза были, когда на палубу поднимался?! Огроменного такого красного флага на корабле не заметил?!»

О чем речь, кому при советах, тем более в сталинские годы, могла прийти в голову мысль об эмиграции?! Нет-нет, все диссидентские беседы и споры проходили в строго конфиденциальной обстановке, на кухнях или в маленьких кафе при наглухо закрытых дверях и окнах — ой, и форточку прикрой на всякий случай…

«Тут даже стены имеют уши», —  с оглядкой шептали наши ахпары.

То, что люди стали жертвой хорошо срежиссированной мистификации, стало совершенно очевидно, но во избежание еще больших жертв они предпочитали хранить молчание. Но во что мог вылиться этот немой протест? В  негодование, немую ругань, глубокий скепсис и иронию в отношении к жизни, в пессимизм и безверие (только не в религиозном смысле)… и даже решение не отдавать дочь за местного — в том же ряду.

По какому-то неписаному закону наши репатрианты дружили более друг с другом, чем с местными, сотрудничая в делах, охотнее подбирали в компаньоны из своих, крестных отца и мать выбирали из своей же среды. Не так часто ходили друг к другу к обеду, зато любили бывать в гостях по вечерам, засиживаясь до позднего вечера, и тревога длинных ереванских ночей отступала перед удовольствием общения со «своими». Откровенно говоря, ахпары с давних пор были приучены к ночной жизни, ведь в странах Ближнего Востока жара держится до позднего вечера, и народ на свадьбах, крестинах, именинах собирается за праздничным столом в основном только после десяти вечера. Этой привычке (с некоторыми поправками) они не изменяли и в Ереване.

В гости обычно ходили всей семьей. Мужчины тут же садились за нарды, напомнив друг другу счет последней игры, а в отдельном углу им накрывали стол с ракией и мезе (закусками), и королевой деликатесов была, конечно, домашняя бастурма. «Бастурман рахиин  кярханаджин э» («Бастурма сводница ракии»), — с улыбкой вспоминали ахпары расхожую в Полисе (Стамбул) шутку… Из закусок в чести были и оливки, которые в ереванских магазинах появились, только в начале 1950-х.

Курили безбожно, хотя табак тут был никакой. Удивлялись, ведь тутун в Армении и Турции берут из сравнительно недалеких географических районов, тогда почему аромат турецких сигарет не сравнить с местными? Травой отдает…

— Ничего прилично сделать не умеют… Воруют здесь, воруют! Траву с чистым табаком мешают, чтоб план к сроку выполнить…

—  Ах, этот чертов план! Как это можно, ты мне скажи, и план выполнить, и качество не испоганить? Им мало годового плана — они пятилетний должны расписать, видано ли дело, тут человек свою брачную ночь честь честью организовать не может, они целую страну заранее на пятилетний срок расписать хотят! Потому мы и дожили до жизни такой…»

А женская половина уединялась в «восточном уголке», там стоял богато украшенный широкий диван с разноцветными овальными валиками (мутака), где, вальяжно рассевшись на мягких подушках, дамы вели задушевную беседу. Те, кто чуть постарше, курили, а молодые потягивали «шербет». Затем невестки и незамужние девушки не спеша накрывали на стол, и постепенно на белоснежной скатерти возникали домашняя нуга, лохум разных видов, молочный рисовый десерт катнов, приправленный корицей, дынные семечки, ну, а если встреча проходила в канун праздника, то и пахлава с орехами и тающий во рту хадаиф с нежными нитями-кудряшками. А кофе доверяли только знатоку этого дела, и в каждом доме такой был только один…

Всегда держались вместе, поддерживали и выручали друг друга, демонстративно отмечали все духовные праздники, и в первую очередь, Пасху. Не  было ахпарской семьи, чтоб в доме в праздник не раскрашивали яйца или не ходили в церковь послушать праздничную воскресную литургию. А вечером собирались за чашечкой кофе, и анекдотам не было конца.

Анекдоты рассказывались только в кругу надежных людей, и вот уже будто джин вырвался из бутылки. Анекдот для «ахпара», что неразлучный друг, бальзам на душевную рану, как четки (тзбех) или 50 грамм ракии.

«Парень расклеил листовки, его поймали на месте преступления, смотрят, а листовки пустые, ничего не написано. —  А текст где?! — орут, —  где текст?! — А что писать? И так всем все ясно…»

Те репатрианты, которые въехали в  страну в сталинские годы, пострадали больше всего, после смерти Сталина их всех единовременно следовало представить к званию «Заслуженный репатриант Арм.ССР» с пожизненной персональной пенсией. Но вместо этого им дали пожизненное звание «Ахпара», а пенсию стали выдавать только спустя два десятилетия, и не Советы, а правительства Америки и стран Западной Европы.

При «красном терроре» сталинских лет в отношении репатриантов немаловажную роль сыграло одно тонкое обстоятельство: чтобы оставшиеся за рубежом соотечественники не стали вдруг подозревать неладное, «ахпаров» не расстреливали, — их вместе с семьями ссылали в Сибирь. Ведь при расстреле не избежать вопроса: почему же он так рано ушел из жизни?! А тут подумают, что человек жив-здоров, и просто «бартия» сочла целесообразным часть репатриантов на время переселить в Алтайский край, где воздух чище,  места  для прогулок больше, словом, настоящий «санаторий в тайге…»

И в этом был свой смысл, примерно такой, как в этой притче: «Арестанта-ахпара, который только вернулся из многолетней ссылки, окружают друзья:  «Ну, расскажи, как все случилось?..»

— Как-как?..  Ночь, я только лег, как в дверь стучат, открыл: на пороге стоит КГБ-шник, а во взгляде его такой глубокий смысл!..

И день ото дня вопрос «Зачем мы приехали?!» все более настойчиво вставал перед нашими ахпарами, превращаясь в своего рода идефикс.

В хрущевскую оттепель был популярен анекдот: «Репатриант на «новой исторической родине» всем недоволен. Этого нет, того нет, то только из-под полы можно достать, это через знакомого товароведа… И везде во всеуслышание выражает свое недовольство. В ?рганах решают как следует напугать этого «свободолюбца». Арестовали, выводят в тюремный двор, ставят под стенку, вроде будут расстреливать. Этот стоит в ожидании, но видя, что не стреляют, в отчаянии кричит: «Что и патронов у вас нету?!» («Пампушт ал чуник?!»)

Именно при Хрущеве впервые появилась возможность выезда из страны, зацвели первые подснежники оттепели — «Ерталэ чишт э»…

 

Волны «Девятого вала»

Как и репатриация, эмиграция тоже прошла в несколько этапов. Как я уже отмечал, все началось при Хрущеве, когда в 1962 году в Ереван прибыл министр иностранных дел Франции Пино. Он выразил желание встретиться с репатриантами из Франции в условленном месте — на лестницах музея Ованеса Туманяна. Там по соседству был большой дом населенный репатриантами. И в условленном месте французские армяне в присутствии Пино организовали довольно шумную протестную акцию. Было особенно много женщин с детьми, которые по-французски кричали «Хотим домой, хотим обратно во Францию…». На обратном пути министр Пино встретился с Хрущевым и передал ему петицию с митинга наших ахпаров. И Хрущев разрешил бывшим французским подданным со следующего года вернуться во Францию. Так все и началось, если быть точным, с французских армян-Пино-Хрущева… И тогда поднялась первая волна «Девятого вала» теперешнего эмиграционного потока.  Возможно, ее можно отграничить периодом с 1963 по 1966 годы, когда из Армении стали уезжать репатрианты из наиболее развитых стран — США и Франции. Это были первые цветочки эмиграции, однако эта волна как началась при Хрущеве, так она после его отставки и завершилась.

Никита Сергеевич, на самом деле, был довольно передовым политическим деятелем. Правда, нельзя отрицать, что и при нем инакомыслие преследовалось, в том числе была организована откровенная травля видных писателей, как например, одного из крупнейших поэтов ХХ века Бориса Пастернака, чей гениальный роман  «Доктор Живаго» удостоился Нобелевской премии, однако Хрущев под страхом изгнания из России «заставил» Пастернака отказаться от награды.

И тем не менее, Хрущев хотя бы не расстреливал людей и не ссылал их в Сибирь.

Хрущева заменил незаменимый Леонид Ильич. И «железный занавес», едва приоткрывшись, при Брежневе с грохотом опустился снова. И начались годы застоя… Надо сказать, что в 1973-1979 годы, в связи с празднованием 60-летия Великого Октября, кулак режима чуть разжался, железные ворота приоткрылись, снова появилась возможность выезда, и тогда поднялась «вторая волна» эмиграции, когда и остальные наши ахпары — из Греции, Египта, Ливана, Сирии — все как один поддержали лозунг «Ерталэ чишт э».

Едва почуяли, что эмиграция или даже только подобное намерение не повлечет за собой репрессий и преследований, списки уезжающих разрослись. «2-ая волна» сплошь состояла из наших ахпаров, местные пока еще не двигались с места, за исключением породнившихся с репатриантами зятьев и невесток. Ну а «3-я волна» оказалась почти разрушительной, ее вызвал свирепый вихрь, возвестивший о развале страны Советов. Началась она в  1991-ом, с приходом к власти АОДа, и в активной фазе продолжилась до 1999 года. Эмигранты «третьей волны» — уже в основном местные армяне, которых можно разделить на три социальные группы.

Первая. Лишившаяся с развалом СССР высоких должностей, а значит — отлученная от партийной кормушки социальная прослойка чиновников-номенклатурщиков вместе с их отпрысками.

Вторая.  Разжиревшие при АОДе на народном добре нувориши, к которым примкнули и другие, сколотившие солидный капитал еще при Советах, то есть почти исключительно богачи, они бежали из беднеющей страны, рассчитывая за счет награбленного вкусить радости жизни в США. Выехать таким было довольно просто.

И, наконец, третья. Беднейший слой населения, стонущий под бременем банковских процентов, за билет до Лос-Анджелеса они были готовы отдать задарма свои квартиры, или же снова взять в банке ссуду под непомерно высокие проценты, только бы унести ноги из «этой страны». А вот для этих эмигрантов выехать за границу было очень непросто, ведь «бедных родственников» не жалует никто.  И эта тенденция «ерталэ…», к несчастью, 1999 годом не ограничилась, а будто из стадии массовой эпидемической вспышки перешла в стадию затяжного хронического недомогания.

Патриотизм в стиле рабис

1992 год. Однажды вечером мы с друзьями встретились в уютном кафе, в фойе гостиницы «Армения». Нас было четверо, имена называть не буду, да это и неинтересно, гораздо важнее взгляды участников этой истории, их представления. Один, самый старший из нас, —  дашнак, второй, на год меня старше, —  коммунист, третий, мой ровесник, — поэт, сторонник либеральных взглядов.

Поэт говорит:

— По-настоящему свободна только та страна, чьи граждане, когда только пожелают, могут, оставив родину, уехать, куда душа позовет: в XXI веке родина — понятие уже в значительной степени историко-географическое. Это особенно справедливо по отношению к людям творческих профессий: родина продолжает жить в их душе, в их сочинениях. Вот Чаплин, хоть и американец,  предпочел поселиться в Швейцарии, испанцы Дали и Пикассо нашли себя в Париже, русский писатель Набоков жил в Швейцарии, американцы Хемингуэй и Фицджеральд лучшие свои годы провели в Париже, ирландец Джойс — в Венеции, немец Манн — в США, и так без конца. Живи, где пожелаешь — вот формула настоящей демократии.

Дашнак был кардинально против такой позиции:

— Армения в два счета опустеет…

— А им только это и нужно: как говорится, меньше народу — больше кислороду, и легче страну содержать…  Интересно, отчего это во времена коммунистов люди не бежали из Армении?..

— А кто бы их выпустил? Я, например, как и отец мой, до самого 1987 года был невыездным, пока Горбачев не пришел к власти,.. Если люди убедятся, что смогут выезжать и приезжать, когда им заблагорассудится, многие не станут уезжать из Армении насовсем, сжигая за собой все мосты, — это уже моя точка зрения.

А поэт так воодушевился:

— А кто тут вообще остался? В Ереване опустели целые «ахпарские» районы, даже названия уже не на слуху: Арабкир, Бутания, Айгестан? Киликия. Дураку ясно: если бы в Америке не было бы лучше, разве люди стали бы тысячами уезжать отсюда? Даже анекдот придумали: «Если  hос (тут) хорошо, а hон (там) плохо, тогда почему хорошая водка называется hони арах (кизиловая водка), а не hоси арах, и вообще, почему hонорар (гонорар), а не  hосорар, или hонени (кизиловый куст или деревце), а не hосени», —  с заметным удовольствием напомнил он знакомую до боли шутку.

— Кто мне объяснит, почему чеченцы, у которых война с Россией тянется годами, не покидают свои дома? Значит, тут вся проблема — в силе патриотического чувства, в степени его развитости. Наш патриотизм сегодня опустился до уровня дешевого куплета вульгарного певца в стиле рабис: «Ай ес ду, ай ем ес, вах ку цавд танем ес» («Ты армянка и я армянин,  так унесу твою боль»)… До чего мы дожили? —  возмутился коммунист.

— А какая разница? — вмешался я, — ведь тот же певец очень любим и почитаем в Америке, и он, и другие артисты этого жанра собирают десятки тысяч зрителей на своих концертах, это дело вкуса.

— Так ведь это то же это мещанское сословие, для них неважно, где кайфовать — в Дубае, Лос-Анджелесе или Ереване, главное, под этот самый «Вах ко цавд танем ес…» нажраться до отвала шашлыком и кябябом,  — раздраженно выпалил поэт.

— Если hон (там) все так распрекрасно, тогда почему же многие, накопив там денег, стремятся хотя бы недельку провести в Ереване? а сотни этих туристов, прогуливающихся по фойе гостиницы «Ани»? а наш друг дашнак, который каждый год обязательно хотя бы раз бывает в Армении? почему они hос (здесь), а не  hон (там)?

Мой товарищ-дашнак ответил на это:

—  Наша Родина — здесь (hос), и мы хотим быть здесь, и не только как туристы, надо только, чтоб в стране был порядок, чтоб были созданы для этого нормальные условия: утвердилось верховенство закона и истинного правосудия, а не, как сейчас, царила вакханалия тотальной коррупции и вседозволенности и, вот тогда вмиг прекратится отток людей отсюда туда (hосен hон), а оттуда сюда (hонен hос) станут возвращаться толпами.

«Как бы не так, человек однажды надышавшись воздухом свободы, атмосферой политического нейтралитета понявший, что и без рэкета можно заняться своим пусть и скромным бизнесом» более никогда не сунется ни в СССР, ни в Армению — сразу начал оппонировать наш поэт-западник.

— Было время, — вмешался в наш спор коммунист, — когда в этой стране и учеба, и медицина были бесплатны, зарплаты вполне хватало на безбедную жизнь, еще и в августовскую жару со всей семьей в Сочи отдыхали, на одну зарплату можно было купить целую тонну помидоров.

— Но ведь в той же твоей хваленой стране убили, уничтожили Чаренца, Бакунца… не дай Бог, чтобы коммунисты снова вернулись к власти! Нет, я предпочитаю жить в свободном обществе без железного занавеса, короче говоря, где защищена  свобода слова и свобода передвижения, — сказал поэт, как отрезал.

Вот примерно в таком духе, под звуки живой импровизации на рояле в джазовом стиле, в дымке кофе еще долго продолжалась беседа четырех друзей.

…А в Карабахе в это время полыхала война.

 

«Я здесь задыхаюсь»

Весь путь от Шеннона до Нью-Йорка, — а это около семи часов лету, — мы висели над Атлантическим океаном, и, в самом прямом смысле, были в руках Господа… За последние четыре года я успел как следует похудеть, конечно, не прибегая ни к каким диетам. Сама жизнь нас посадила на принудительную диету, с виду я даже помолодел немного, живота, с которым я в прошлом безуспешно боролся, вдруг без особых усилий не стало, к большому моему удовлетворению, седина была еще не так заметна, а возраст застыл на приятной цифре 47.

Я вспомнил, что как раз в этом возрасте дед мой, Варпет, жил в Венеции и писал оттуда своему близкому другу-дашнакцакану, Ваану Закаряну: «Все свое время посвящаю занятиям, здесь, вдали от Отчизны  и друзей, нет у меня другой отрады».

Вспомнились мне и строчки из другого его письма, адресованного редактору журнала «Айастани кочнак» Ованесу Авагяну: «Венеция — типичный средневековый город с характерными узкими улочками и столь же ограниченным мышлением, я здесь просто задыхаюсь…».

Поэт писал эти слова не где-нибудь, а в Венеции, где слово «hос» (здесь) он употребил в значении «hон» (там): «хехдвум ем hос… » («я здесь задыхаюсь… «).

«Вдали от Отчизны и друзей» он мечется в поисках среды, способной вдохновить его на новые творческие открытия. Хотя к этому времени он уже автор «Лилит», «Последней весны Саади», поэмы «Сасна Мгер», уже издан прекрасный поэтический сборник «Осенние цветы». А поселился он вместе с женой, Софьей и учащимся колледжа Мурад Рафаэлян сыном Вигеном в уютном особняке по адресу Dorsoduro 2266. Ну что еще нужно человеку для полного счастья, в чем еще искать вдохновения? Но ведь факт: Варпет был очень далек от того, чтобы считать себя счастливым человеком…

 

Мороженое с улыбкой

А я? — ведь в каком незавидном положении оказался я в декабре 1992-го! Хоть уже был старшим научным сотрудником Института литературы имени М. Абегяна, доктором филологии и преподавателем Ереванского университета, отцом двоих детей, родители мои, к счастью, были еще живы, и за них я нес ответственность, был автором четырех книг, одна из которых издана в Москве, в кармане у меня лежало ровно 50 долларов, примерно столько же я оставил жене на расходы и, заполнив анкету, что я писатель, а цель поездки — творческая командировка, летел в Лос-Анджелес на 82 дня с робкой надеждой опубликовать там томик Варпета, продать тираж и, вернувшись домой, продержаться с семьей на вырученные деньги до следующего такого же счастливого случая…

В Нью-Йорке на пересадку времени дается в обрез, минут 50, за это время  надо успеть получить багаж и не опоздать на рейс Нью-Йорк-Лос — Анджелес уже в другом, соседнем с аэропортом здании. Запыхавшись, в последний момент я вбежал в самолет, и через мгновение двери салона закрылись.

В этот раз в соседстве со мной летела семья американцев. Познакомились, я признался, что в США впервые, что армянин, из Еревана. Чуть позже очаровательная стюардесса предложила пассажирам мороженого. Мой сосед, подросток лет 10-12-ти, до своей порции не дотронулся, а когда я с удовольствием расправился со своей, смотрю, улыбаясь, пододвигает ко мне свою тарелку, мол, пожалуйста, это вам лично от меня, ведь вы наш гость, не правда ли?  Я совершенно не ожидал такого от мальчика, дело, конечно, не в мороженом, а в чисто человеческом отношении, в его открытой, подкупающей улыбке и непосредственности…

А между тем уже два дня, как были отменены все рейсы из Еревана в Москву, в Паракяре людское море просто бурлило, такое столпотворение, кажется, не 1992-й год, а 1942-й. Пока самолет сел в Адлере на заправку, около 40 человек из Грузии ворвались в салон и, стоя, долетели до Москвы.

И вдруг на этом фоне — Шеннон, и вдруг — первый же американец, с которым довелось познакомиться, этот мальчик, такой непосредственный, добродушный, его улыбка, мороженое… И за весь прошедший декабрь впервые на душе у меня стало тепло и радостно…

Нам предстояло перелететь из одного конца Америки в другой — с берегов Атлантического до Тихого океана, до армянского города Лос-Анджелеса.

 

Алиса из Зазеркалья

Под небом солнечной Калифорнии я ни разу не услышал этих фраз: «Ерталэ чишт э» или «Верадарцир тун» («Вернись домой»), зато меня буквально преследовал вопрос: «Господин Исаакян, Вы здесь как турист или насовсем переехали, на постоянное место жительства?» В первое время при слове «постоянное» чувство необъяснимой тревоги овладевало мной, но со временем стал привыкать. «Жить постоянно вдали от родины нельзя — неправильно это», — отвечал я, а они в ответ улыбались с таким облегчением, будто камень с души свалился. Это, как я успел заметить, психологически очень точно характеризует наших соотечественников. Американский армянин видит в эмигрантах новой волны абсолютно реальную угрозу своему существованию и размышляет примерно таким образом:

а) этот гость решил фундаментально обосноваться здесь, и ждет, что именно я поднесу ему все «на блюдечке с голубой каемочкой»;

б) если так пойдет, тут скоро яблоку будет негде упасть — не стать, ни сесть, ни протолкнуться…

Короче говоря, сколько судеб, столько проблем. Часто в ответ на традиционный вопрос на тему о «постоянном месте жительства» я рассказывал анекдот: «Знаете, как евреи называют своего соотечественника, который из России уехал на «пмж» в Израиль, а потом снова вернулся обратно? Нет? Дважды еврей Советского Союза…» Имея в виду очень редко присуждаемое звание дважды героя СССР.

— А зря вы обижаетесь, ведь только один из ста въехавших в страну («hос») возвращается обратно («hон»)…

— И совершенно напрасно, должно быть наоборот!

В мою честь скульптор Алис Меликян, которая приходится мне ближайшей родственницей (двоюродная сестра моей матери со стороны ее отца), накрыла праздничный стол, таких изысканных яств я не видел с 1988-го года.

Алис, что же ты так беспокоилась, всю пенсию, наверное, растратила, какой шикарный стол!

Даже не думай, Авик джан, я потратила только недельное содержание, и потом не забывай, ведь я и художник, и скульптор, вот как раз получила выгодный заказ от Алисии Киракосян.

И тут я понял, что для Алис стол накрыть, — богатый или скромный, — не вопрос, и голова у нее не пухнет от постоянной мысли, как прокормить семью…

В честь моего приезда дом был полон гостей: пришел мой хороший старый друг, дашнак Варужан Демирчян (инженер, специалист по компьютерам), который в свое время добрался до Америки, оставив Бейрут и Париж, литературовед Софья (Србуи) Айрапетян, она обосновалась в этом городе ангелов, пройдя еще более долгий путь: Бейрут-Париж-Ереван-Лос-Анджелес, тележурналист Альберт Гркашарян, абсолютно родной человек в нашем ереванском доме, его траектория переезда такова: Бейрут-Ереван-Лос-Анджелес, подруга Алисы Овсанна Кюрегян, весь облик, манеры, стать которой выдавали в ней потомственную аристократку, прошла по маршруту судьбы Бухарест-Лос-Анджелес, артистка знаменитой труппы Ваграма Папазяна тикин Шаке с дочерью — бывшей актрисой театра имени Сундукяна — Тагуи Акопян, которые, прежде чем попасть сюда, преодолели долгий путь Полис(Стамбул)-Ереван-Лос-Анджелес. И сама хозяйка дома, моя дорогая Алис, с которой мы дружили с самого детства, тоже на месте не сидела, траектория ее пути: Париж-Ереван-Лос-Анджелес.

Как видите, в судьбе Алис и ее гостей (за исключением одного-двух случаев) Ереван в той или иной мере все же сыграл определенную роль. Но никто из них не пожелал остаться в Ереване. Правда, никто из них в Ереване и не родился, и столица Армении, видимо, так и не стала для них Домом, родным очагом, отчизной, родиной, без которой они не представляли бы своей жизни.

Но почему? Разве причина только в самих репатриантах, в их мировоззрении? Конечно нет, корень проблемы гораздо глубже, нетрудно выделить и главную причину: антагонизм, несовместимость двух социальных систем и лежащих в их основе сущностных представлений о мире и самой природе человека.

Как ни пытались  —  жестокими ли репрессиями или подкупом и уговорами, в 1936-м или 1946-ом — перекроить людям мозги в соответствии с системой, обезличить их, загнать под шаблон советского совка, все оказалось напрасным. Ничего не вышло. Сами ведь убедились, что это выше их сил, а репатрианты затаились, и, дождавшись своего часа, вырвались из клещей советского режима…

 

На снимках: Шарль Азнавур и певец-репатриант Жак Дувалян, сумевший вырваться обратно в Париж не без помощи великого шансонье; священная земля Родины…; еще один теплоход с репатриантами прибыл в порт Батуми; Авик Исаакян, легендарный мэр Еревана Г. Асратян и репатриант Ерванд Кочар. В КГБ, как писал искусствовед Генрих Игитян, у него отбили всякую охоту вспоминать Францию; скучающий бармен валютного бара.

Перевод Лилит ЕПРЕМЯН