Ереванские приключения Исаака Стерна, витраж варпета Сарьяна и другие

Архив 201617/12/2016

Недавно вышла книга воспоминаний замечательного композитора и деятеля культуры Владилена Бальяна «И все они были…». Втечение долгой творческой жизни – автору уже за 90 – он встречался со многими выдающимися личностями, участвовал во всех значимых акциях музыкальной Армении: организовывал международные фестивали, инициировал создание филармонии школьника и отделения народного танца в Хореографическом училище и других не менее памятных.

Музей Александра Спендиарова в Ереване – также дело рук и сердца Владилена Бальяна. Наконец, самое главное, он автор многих популярных произведений, давно ставших органичной частью национальной музыки. Предлагаем два эпизода из воспоминаний Владилена Бальяна

«Я имел счастье встречаться с великими людьми»
— У меня была очень интересная жизнь, я имел счастье встречаться с великими людьми. Я понял, что эти встречи, отдельные факты необходимо сохранить как часть истории нашей культуры. С 1946 года вел дневник, конечно, далеко не каждый

день, фиксировал самое главное. Например, встретился с Арамом Хачатуряном и дома по памяти восстанавливал ситуацию и наш разговор, стараясь не пропустить ничего. Тогда ведь диктофонов не было.
— Особенно много подобных встреч было в филармонии.
— Я два года был директором филармонии и встречался с Бриттеном, Шостаковичем, Вишневской, Исааком Стерном, Кливлендским оркестром и другими артистами и музыкантами.
Музей Спендиарова – я был директором-основателем музея – дал мне возможность познакомиться с Хачатуряном, актрисой Максаковой, Мариэттой Шагинян. Эти встречи

многое мне дали, и я постарался максимально точно представить их в своих воспоминаниях. Могу сказать, что «И все они были…» — итог духовного обогащения всей моей долгой жизни от встреч с прекрасными людьми.
— В книге много интересных фотографий с посвящениями и дарственными надписями. Настоящие реликвии.
— Их у меня много, конечно, не все попали в книгу. В те годы фото с надписью были очень популярны. В моем архиве также много писем, весьма ценных. Как-то жена Рихтера призналась, что он не написал ей ни одного письма, даже открытки. А у меня есть письмо Рихтера и целых пять открыток, и даже приветствие по случаю открытия музея Спендиарова.
— Как вам удавалось совмещать чисто творческую работу с административно-организационной, впрочем, тоже не в малой степени творческой?
— Сам не знаю. В любом случае мне приятно осознавать, что многие мои песни стали подлинно народными. Я горжусь этим, как и свои гимном Гюмри на слова Шираза. Поэзия Чаренца, Исаакяна, Сагияна, Шираза, Капутикян вдохновляла меня на циклы романсов и песен, которые часто исполняются. Для меня это лучшая награда.
“Случай —
великий чародей”

Из газет я узнал об исполнившемся недавно семидесятилетии всемирно известного скрипача Исаака Стерна. Прославленного музыканта чествовали тысячи его поклонников по всему миру. И нахлынули воспоминания…
В 1965 году ереванские меломаны получили возможность насладиться игрой замечательного скрипача. В те майские дни в столице звучала «большая музыка», царило приподнятое настроение: ведь не успели отзвучать последние аккорды Кливлендского оркестра, подвластные магической дирижерской палочке Джорджа Селла, как смычок Исаака Стерна пленил наше воображение бетховенской «Крейцеровой сонатой», глубиной баховских творений и вдохновенным исполнением других произведений. Однако этих гастролей могло и не быть — с ними были связаны определенные трудности и даже приключения…
А было вот что: перед гастролями в СССР Стерн трижды звонил из США в Москву и просил на этот раз не планировать его заезд в Ереван (видимо, в первый приезд его не так встретили или что-то ему не понравилось), а Кливлендский оркестр должен был выступать в Тбилиси и Баку, тоже минуя Ереван. Стало ясно, что нужно срочно вылетать в Москву. Со Стерном вопрос решился легче, мы настаивали решительно, и Госконцерту пришлось сообщить в США — контракт есть контракт! Но вот с оркестром было намного труднее.
«В Ереван его приезд не запланирован!», — резко заявил заместитель директора Госконцерта. Я не отступал, напоминал о принципах нашей работы, говорил об армянской культуре, об Араме Хачатуряне, о нашем двухтысячелетнем театре, наконец, о его обещании помогать мне, как начинающему директору. Мне предложили зайти через пару часов. Вновь те же доводы с обеих сторон. Вдруг замдиректора спросил:
— А сколько концертов могли бы вы взять?
— Сколько угодно!
— Каждый концерт стоит 12000 рублей, их 120 человек.
— Это нас не пугает!
В итоге из Тбилиси приехал на пять концертов Кливлендский симфонический оркестр под руководством дирижера Джорджа Селла. И хотя практически не было времени для сколько-нибудь нормальной рекламы и концерты шли в неудобные послепраздничные дни, после первого же выступления кливлендцев по городу пошла молва о замечательном оркестре. Успех возрастал от концерта к концерту, ереванцы по достоинству оценили выдающееся мастерство Джорджа Селла, слаженность, высокий профессионализм оркестра, мастерство второго дирижера Луиса Лейна, обаяние пианиста Джорджа Браунинга.
А кливлендцы в свою очередь были покорены ереванским слушателем, отметили его удивительную чуткость, музыкальность, говорили о большом удовольствии играть для таких ценителей истинного искусства.
В дневнике я записал: «Сегодня в филармонии была пресс-конференция. Джордж Селл много интересного рассказал о Рихарде Штраусе, Артуро Тосканини, об оркестре. Узнав о предстоящих гастролях Исаака Стерна, сказал, что Стерн, кроме всего прочего, и президент общества, построившего Линкольн-центр, и, главное, спасшего Карнеги-холл (в те годы газеты писали о планах некоего мультимиллионера построить на месте концертного зала небоскреб). После пресс-конференции Джордж Селл обратился ко мне по-русски (он ведь чех и немного — сам показал двумя пальцами — «чуть-чуть», говорит по-русски): «Дорогой Владилен Александрович! Большое спасибо за все. Вы за эти дни делали для нас только хорошее».
А вскоре мы получили и официальную телеграмму от кливлендцев: «Настоящим сообщаю Вам глубокое восхищение и благодарность от имени всех членов Кливлендского оркестра… В дни пребывания в Ереване для нас были созданы все условия, и мы долго будем помнить ваше гостеприимство. Надеемся, наши концерты также оставили хорошее впечатление на ереванских слушателей, на ваш народ. Директор оркестра Барксдейл».

На следующий день, 9 мая на два концерта приехал Исаак Стерн со своим концертмейстером Александром Закиным. Вновь концерт прошел с аншлагом, имя Стерна было хорошо известно любителям классической музыки, и они постарались выразить свое отношение горячим приемом. Творческая сторона была обеспечена, Исаак Стерн был в Ереване, первый концерт уже состоялся. Однако главные события, как оказалось, были впереди. Наши гости приехали из Тбилиси изрядно уставшие. К тому же представитель Госконцерта Анри Бронштейн вежливо намекнул, что днем они успели только чуть-чуть перекусить.
…Ресторан гостиницы был уже закрыт, а буфет — на ремонте. Рассказывая об этом, я надеюсь, читатель оценит щекотливость ситуации: пригласили всемирно известного музыканта из Америки, а накормить его, мягко выражаясь, проблема. Забегая вперед, скажу, что так было и в день их отлета. Стерн то ли всерьез, то ли полушутя заявил, что он с удовольствием бы отведал кусочек свежей ветчины или колбасы. В ресторане аэропорта их не оказалось. «Тогда яичницу!». Официант развел руками. С трудом удалось уговорить сварить кофе и достать несколько кусочков сыра, а провожающие были вынуждены рассчитывать в основном на интеллектуальную беседу…
Но вернемся к первому дню. Среди тех, кто имел более или менее приличные бытовые условия, энтузиастов принять самого Стерна не нашлось… Пришлось мне везти их к себе домой. Говорю пришлось, ибо квартира моя была не из «образцовых», к тому же в доме шел ремонт. Стены были изрыты для проводки, еще было много других неудобств для гостей, тем более для Стерна, который, как потом выяснилось, занимал два этажа нью-йоркского небоскреба — целых 27 комнат. Выбирать, однако, не приходилось, прибавлю лишь, что мое сообщение о скором приезде к нам в гости Исаака Стерна отразилось на лице моей супруги выражением растерянности и ужаса. Альтернативы, однако, не было. Ситуацию спасло то, что тот день был днем рождения моей дочери, по поводу чего дома было много печеного и обильная закуска, которую я привез из Москвы: югославская ветчина в банках, греческие маслины, московская сырокопченая колбаса…
…Стерн вошел, крепко прижимая к груди футляр со скрипкой, и первое, что сделал, — бережно расположил его в безопасном месте, прямо на кровати (в футляре, как оказалось, было целых два подлинных «Гварнери»), и мы с ходу приступили к ужину. Наши дорогие гости, вероятно, подумали, что моя супруга в любой момент может вот так — экспромтом, накрыть подобный стол, отнюдь не ограниченный дарами одной только Араратской долины…
Вскоре все вошло в свое русло, потекла непринужденная и интереснейшая беседа. Стерн и его пианист Закин были выходцами из Одессы, хорошо понимали и довольно свободно говорили по-русски, и к помощи переводчика Бронштейна мы прибегали изредка. Говорили о музыке и музыкантах, о завтрашнем концерте, о личной жизни. Стерн рассказал о своих гастролях по свету, об оркестрах, очень много и лестно — о Кливлендском оркестре и его дирижере: «Он очень крупный музыкант, очень много знает. Селл знает и играет на рояле все симфонии, квартеты, трио, сонаты Бетховена, Брамса, Шуберта, Шумана!». Лучшим залом Америки он считал Карнеги-холл, а про Линкольн-центр сказал, что он в акустическом отношении «бездарен». Заговорили о концерте: «Сегодня я очень устал и не так играл. Завтра хочу позаниматься и вечером сыграть так, как должен играть Исаак Стерн». Спросил и о завтрашней программе: «А что здесь больше любят слушать, что играть — сонаты или отдельные произведения, пьесы?».
— Публика знает, на чей концерт она идет, и все, что сыграет Стерн, ей будет очень интересно.
— Я думаю сыграть «Крейцерову сонату», потом Баха и Моцарта.
— Прекрасно.
— Ну, а если мы попробуем сыграть Равеля, — обратился Стерн к своему концертмейстеру, — или Стравинского?
— Отлично. Когда сегодня вы сыграли Бартока, это вызвало большой интерес, и если завтра сыграете несколько современных произведений, то по реакции зала сами сможете судить, — заметил я, — но и «Крейцерову сонату» в интерпретации Исаака Стерна будет очень интересно послушать.
— А что вам больше понравилось? — прямо спросил Стерн.
— Вы играли прекрасно, но если очень искренне, мне особенно понравились медленные веши — такое настроение, такие замечательные лирические картины.
Заговорили о наших оркестрах, о Мравинском, Кондрашине.
— Я играл со многими, но с ленинградским оркестром, с Мравинским не пришлось, видимо, он не любит аккомпанировать. Друзья! — вдруг воскликнул Стерн, — что за отличный дирижер Давид Ойстрах! Как много он делает правильных замечаний, как чудно аккомпанирует. Он имеет очень, очень большие возможности и в этой сфере.
Заговорили об архитектуре, о скульптуре, живописи.
— У вас есть очень известный художник, — начал Стерн.
— Вот посетить его выставку мы и предлагаем вам в «культурной программе». Можно даже попросить разрешения у пожилого мастера навестить его, он очень доступен.
— О, это меня очень интересует, — заметил Стерн. — Здания меня не так привлекают. Мне интереснее встречаться с людьми. Я бы очень хотел сперва посмотреть картины, а потом познакомиться с их творцом.
О чем мы еще беседовали в тот далекий уже вечер 9 мая 1965 года? Говорили о дружбе наших народов, в которую Стерн очень верил, говорили и о политике. «Я демократ, голосовал против Голдуотера», — заявил Стерн. Рассказывали анекдоты и, конечно, наши американские гости интересовалиеь новинками “армянского радио”.
Простились неофициально и тепло. Напоследок я попросил гостей оставить автографы в «гостевой книге», подаренной мне эстонскими друзьями. «Эта традиция очень распространена в Европе — во Франции и особенно в Швейцарии, и входит в моду в домах Америки», — сказал Стерн и с готовностью написал: «В память о приятнейшем (слава Богу, неофициальном) вечере и об интереснейшей беседе, с благодарностью за щедрое гостеприимство. Сердечно — Исаак Стерн».
Свои автографы оставили и Александр Закин с Анри Бронштейном, который написал: «Случай — великий чародей!».
Вот таким оказался тот далекий вечер, когда волей судьбы мы имели честь и удовольствие принимать под своим кровом всемирно известного скрипача Исаака Стерна.

Витраж
Варпета Сарьяна

Я много раз встречался с Мартиросом Сергеевичем Сарьяном: — на вернисажах великого художника, на торжественных церемониях вручения ему высоких наград, при посещении вместе с ним выставки Пикассо и когда Сарьян оставлял свой автограф на мемориальной двери в Доме-музее, и т. д. Одна из встреч особенно запомнилась.
1965 год. Я задумал капитально отремонтировать Малый зал, который имел существенные недостатки: узкое фойе (помнится, во время аншлагов люди в антрактах толпились на лестницах), не было артистических комнат, подсобных помещений. Хотелось отодвинуть заднюю стену здания во двор, чтобы получить два больших фойе; спустить в глубоченный подвал службы, оборудовать гримуборные и билетные кассы и т.д. Была и особая идея — обогатить зал уникальным произведением: установить в трех больших оконных проемах напротив парадных лестниц красочный витраж и для этого обратиться к самому Мартиросу Сарьяну.
— Что ж, витражи я люблю, но денег не дам, — ответил тогдашний министр культуры.
Деньги (и немалые) дал мэр города Григор Асратян: “Это же для Еревана!”.
Деньги нашлись, но где найти строительную организацию, согласную в самый пик летних работ взвалить на себя дополнительную нагрузку? Мэр созвал большое совещание руководителей строительных организаций: «Надо помочь филармонии провести ремонт в Большом зале, реконструировать Малый зал. Это для среванцев!»
Запомнилось стройное единодушие строителей — все дружно отказались! Воцарилась тишина. Наши радужные планы повисли в воздухе… Слово взял управляющий трестом «Коммунстрой» Рафаэл Вирабян: «Что потруднее, дайте нам!».
Реконструкция началась. Известный архитектор Марк Григорян, целиком одобрив наш замысел, вместе со своим ассистентом Г.Аракеляном взялся безвозмездно руководить работами.
Однако, как нередко бывает, не обошлось без курьезов. Вскоре я получил телефонограмму за подписью замминистра, где мне предписывалось незамедлительно приостановить незапланированные строительные работы и об исполнении доложить.
Как быть? Неужели и впрямь приостановить? Или нарушить приказ, не подчиниться? Срочно поехал в Малый зал, рассказал строителям о зале, его истории, о намерении украсить его творением самого М.Сарьяна, намекнул на патриотическое участие в благородном деле… На этот раз единодушны были рабочие — они останутся работать в третью смену.
Рано утром, прежде чем явиться в министерство, заехал в Малый зал. Рабочие поработали на славу, глубокий котлован был полностью вырыт. Министерской комиссии оставалось лишь развести руками…
Теперь можно идти к Сарьяну и заручиться его согласием выполнить эскиз витража. М.Сарьян отнесся к идее с большим пониманием. Мудро оценив значение создания первого в истории армянской культуры витража, художник отдал предпочтение именно этой работе: «Я буду в Малом зале, надо подумать о масштабе».
Отложив все заказы, он увлеченно взялся за новое дело. И когда, казалось, были урегулированы все вопросы, вдруг возникло новое, непредвиденное, казалось, непреодолимое препятствие: приглашенный из Риги представитель фирмы «Максла» Фурман катЛизеегорически заявил: «Художник должен быть наш! Только при этом условии фирма принимает заказы!». Как убедить фирму отступить от принципиальной установки, как не дать пропасть интересному замыслу в самом его начале? Предложил окончательное решение вопроса отложить до конца дня, на уровне министра (рассчиЛизетывая, чего греха таить, и на его красноречие), а тем временем посоветовал рижскому гостю побывать в музеях, в Картинной галерее, в частности, посмотреть работы М.Сарьяна. И вот мы вновь встретились. Не успел я войти в приемную, как ко мне устремился Фурман: «Художник должен быть ваш!» Во время беседы выяснилось невероятное: художник из Риги никогда не видел гор! Хотя и был конец рабочего дня, в гараже оставался лишь дежурный автобус. Фурмана повезли в сторону Бюракана. Панорама Араратской долины, библейская гора всколыхнули душу и потрясли его воображение… Прошло некоторое время…
С волнением я переступил порог мастерской М.Сарьяна. Признаюсь, вначале мне думалось — великий мастер, перегруженный работой, наверное, и не приступал к нашему заказу, или в лучшем случае, набросав эскиз, поручил своему помощнику — художнику Генриху Сиравяну, доработать его. Каково же было мое удивление, когда я застал мэтра склонившимся над огромными полосами витража — триптиха размером 180×450, а на стенах висели шесть (целых шесть!) совершенно разных по исполнению и размеру вариантов, из коих пять — выполненных красками, а один — карандашом.
«Я старался сделать так, чтобы можно было охватить целиком, — пояснил Варпет. — Не три отдельных сюжета, чтобы глаз переходил от одного к другому, а чтобы охватывал целиком. Чтобы через некоторое время вновь захотелось посмотреть». Говорил о шарообразном дереве на центральном витраже: «Вот видите, оно в себе заключает все, это центр. Вон другое дерево слева, — оно вытянутое, и создаст очень хорошую композицию».
Было захватывающе интересно видеть поиски великого мастера, вникать в его «лабораторию», слушать его суждения о собственном творчестве: «Сколько бы я ни писал, всегда кажется, что можно было сделать лучше. Но потом смотрю, нет, ничего, получилось неплохо». Потом добавил: «Я уже просто работаю, и кажется, получается».
Сиравян и я выразили сомнение, не затруднятся ли в Риге получить всю гамму красок? Он нас успокоил: «Если даже и будет, скажем, немного светлее, в общем должно получиться, я подумал об этом», — заключил Варпет.
…И вот мы в Риге. Вместе с Генрихом и нашим администратором
Е.Ташманом разложили на полу кабинеЛизета директора «Макслы» эскизы Сарьяна. Вновь вспомнилось исаакяновское: «Когда вы смотрите его картины, душа ваша наполняется безграничной любовью к «расстилающейся под солнцем сказке».
Прервав общую беседу, директор неожЛизеиданно вызвал секретаршу:
— Соберите весь коллектив.
— Сейчас? — Спросила она, недоуменно посмотрев на нас (“Можно было бы и задержать начало совещания”, — подумали мы).
В огромном длинном кабинете вдоль серых стен выстроились человек шестьдесят художников, мастеров, стеклодувов.
— Я пригласил вас по замечательному случаю, — начал директор. — В наши суровые края пришло лучезарное солнце Армении. Это — полотна великого Мартироса Сарьяна. И нам надо суметь сделать витраж, достойный его красок. Друзья, для фирмы «Максла» — это честь!
У Мартироса Сарьяна есть такая мысль: «Найти язык искусства, который был бы так же близок душе моего древнего народа, как его родная речь, и в одинаковой степени был бы близок сердцу других народов…».
…В прекрасный осенний день 1966 года обновленный Малый зал открыл свои парадные двери, был торжественный концерт. И вместе с благодарственными речами в адрес строителей сотни ереванцев выражали свой восторг от новой достопримечательности Еревана — отныне навеки вписавшимся в интерьер Малого зала филармонии прекрасным витражем, которому Мартирос Сарьян дал гордое имя «Армения».
… Прошли годы, в Малом зале вновь велись ремонтные работы, призванные, казалось, сделать его еще краше, наряднее. Однако над витражом нависла реальная угроза. Некто носился с идеей перебросить его в какой-то районный клуб, чему лично воспрепятствовал руководивший строительными работами доброй памяти Бабкен Михайлович Сосян. Кто-то даже… впрочем, для документальной точности приведу выдержку из заметки А.Калантара, напечатанной в газете «Коммунист» от 20.09.86:
«Мы связались с одним из авторов проекта реконструкции Малого зала, архитектором Аршаком Маркаряном. Вот что он сказал: “Уникальное произведение национального искусства, витраж «Армения» выдающегося художника XX века Мартироса Сарьяна сейчас в разобранном виде «отдыхает» в хранилище Государственной картинной галереи. К проемам, где был установлен триптих, мы решили добавить арки (?!). Кроме того, свинцовые перегородки, удерживающие цветные стекла, будут сняты. Делается это для того, чтобы придать витражу цельность и монументальность(?). Если же выяснится, что  каркас не в состоянии удержать тяжелые стекла, мы скопируем витраж или часть его из более легких стекол(?!)».
А вот заключение А.Калантар: «После комментария А.Маркаряна возникло несколько вопросов, на которые сам автор проекта исчерпывающего ответа дать не смог. Зачем, например, вообще вносить какие-либо коррективы в произведение искусства великого Сарьяна? Ведь до сих пор еще никому и в голову не приходило подправить брови Моне Лизе Леонардо да Винчи или убрать шестой палец на руке Сикста в «Сикстинской мадонне» Рафаэля. И какой будет дальнейшая судьба витража-подлинника, если по замыслу авторов проекта его подменят копией из более легкого материала? Не лучше ли все-таки оставить в покое витраж, украшавший на протяжении стольких лет Малый зал?».
…Брови Моне Лизе, слава Богу, не подправили, и шестой палец на руке Сикста не убрали. Но арки к проемам добавили (вопреки изначальному проекту всего здания), под которыми пропали углы витража. И не только это — подняли (!?) подоконники, также «поглотившие» часть витража, нарушив в какой-то степени масштаб композиции (вспомним слова М. Сарьяна: «Надо учесть масштабы»). И это тогда, когда в цивилизованных странах снимают вековые наслоения для восстановления каждого сантиметра какого-либо шедевра. К тому же витраж оказался замурованным в бетонной стене, и уже невозможно открыть его хотя бы для профилактики.
Но, несмотря на выпавшие на его долю злоключения, витраж «Армения» Варпета Сарьяна продолжает жить, оставаясь национальным достоянием.

На снимках: с Сильвой Капутикян; варпет Сарьян показывает эскиз витража В. Бальяну; памятный автограф  Исаака Стерна.