Эхо элитарной газеты

Архив 201310/10/2013
ДУДУК

триптих

Литера. Буква. Ею можно записать то, о чем думает сердце. Ею можно передать неясные чувствования. Неясные еще вчера, они станут завтра зафиксированной историей культуры, был бы только талант.
Литеры, слагающиеся в слова. Слова, слагающиеся в ритмические периоды. Гласные буквы в прокладке согласных — пение письменной речи, прошептываемой, читаемой глазами и требующей в отличие от устной подготовленного читателя, увы, менее раскованного, чем слушатель.
О устная традиция ашугов, я пишу о тебе! А пишу потому, что по тебе тоскую. Устала я от шариковых авторучек, пишущих машин и компьютеров, сглаживающих любой текст.
О состязания ашугов! О жар мгновенного зажигания! О горящие глаза слушателей! Дописьменные тысячелетия — ау!
Устала я от безмолвия письменного слова, от собственной немоты и непроговариваемой тугоподвижности текста. И от безымянного, вдали от меня мой текст прочитывающего читателя я устала. Даже если он восхитится, его восхищение канет бесследно, и я так и не узнаю, удались ли мне мои немые слова.
Можно, конечно, выступить по телевидению. Но ведь опять же где он, живой резонанс? Тоскую я по живой импровизаторской прямизне контакта, по раскованности ашугской традиции. О, “высокая древность”, как сказали бы китайцы! О, доставшийся нам век — век дистанций, отстранения, отчуждения! Сколь несовершенно ты, техническое совершенство! Почему любишь ты бледную немочь кинопленки — теле- и видео-, а прекрасный человеческий голос деформируешь микрофонами? Отчего забыл ты о прямых контактах сердец, глаз и дыханий? О волнении сердца, непосредственно переживаемом? Отчего певцы твои возлюбили фонограмму, а глубина дивного пиано зависит от каприза заполонивших сцену динамиков? Отчего грудные трагические струны гитар к чему-то подключаются? Да еще убого сплющивают свои знойные смуглые тела?
Что сделал ты с собой, век? Отчего ушел ты от человека и шумливо отстранился от музыки сфер? Отчего, оскудевая, стал кричащим?
Даже звукоизвлечение твое тоже отдает синтетикой. Неужели всяческая искусственность — твой удел? Век полиэтилена и что-то там подсчитывающей электроники. Что она подсчитывает? Стремительно убывающие земные ресурсы? Век убиенных холодильником плодов и лишенной вкуса (читай: души) пищи. Век, все получающий из вторых рук и уже смирившийся с этим. Век, чьи миллиардеры даже за целую жизнь не пользуются всей полнотой тех естественных даров, какие имел в прошлые столетия любой пастух за один только осенний день. Век, изобретший реанимацию, даже смерть подключивший к показаниям приборов, насильственно обнаживших последнюю судорогу. И этим кончину не только не одолевший, но сделавший ее еще более мучительной.
Так и постигаешь убожество собственного века. Техническая оснастка. Кнопки, пульты, дистанционное управление. А всего-то нужны два сердца — изливающееся и внимающее. Всего-то нужны горящие глаза и струна, поддерживающая робкий человеческий голос. И магия многих смыслов в малых словах. Или вовсе без слов. Вот и все. И никакой электроструны, искажающей звучание мира. Звуки космогонических глубин (а это и есть голос сердца) — о, они всегда естественны и заключены в древесное тельце без какого-либо подключения. Дерево, пропитанное солнцем и смолами, — вот и все, что нужно. Как горло, смазанное маслом. Там, в тесной, узкой темноте бьется дыхание. Кто подсмотрел у природы твой простой и великий секрет, дудук? Твой звук и по окраске — человеческий голос…
В этой музыке больше цвета, чем во всей шумящей и суетящейся какофонии века. Глухой, “патинный” голос дудука, идущий из каких-то потаенных глубин, передает вознесенную тоску нагорий и космическую емкость ночи, ему ведомы тайны, родившиеся не вчера, и те, которые умрут не завтра. Вся архаика бытия в его протяжном, влекущем звуке. Его матовый голос — голос самого всеведения. Куда зовешь ты, посланец далей? К какой земле общечеловеческого исхода?.. Что помнишь ты о том, о чем силится вспомнить слабая человеческая память? Если убрать все звуки мира и слушать только тебя, то тихо вырисовывается, что ты много знаешь о праначале. Твой голос, созывающий зверье, древен. И если уж птицы замедляют полет…
Дудочка — небрежно бросит прохожий. Тайна — задумчиво скажет посвященный. Звучащая душа народа — скажем мы. И благоговейно возьмем в руки темное тельце из абрикосовой древесины, отполированное вначале тончайшей шкуркой и сукном, а потом руками исполнителей, оставивших в нем свое дыхание, свое сердце, вещие думы и тайные мечты. Свободная импровизация нашла через что излиться.
Невыразимое — думаю я о слове. Голос самой полноты, сама полнота выражения — думаю я о дудуке. Совершенномудрый — сказал о человеке, достигшем духовного и душевного предела, Конфуций. Голос самой природы, будь она живым существом, — таким представляется мне дудук. Рукотворный лишь в той степени, в какой рукотворен камень, поднявшийся над родником. Дополненная природа, вернее, природа, введенная в определенное русло, ею же самой подсказанное.
И в тишине гор (а это особая тишина) раздается его негромкий, проникновенный голос, сдобренный фоном другого дудука, чье приглушенное разлитое моно, как канва, позволяет ткать любые узоры и уноситься сердцем в любые дали. Скорбь нашла в нем свою наиточнейшую манифестацию.

Душе армян, чтоб быть живой,
высоких гор тоска нужна.
В обилье влаги ключевой —
глотка воды тоска нужна.
Сны превратив в фитиль, она
должна гореть, сгорать должна.
При изобилии гумна
ей хлебных крох тоска нужна.
(Сильва Капутикян, перевод автора)

Интенсивная жизнь памяти — родовой, исторической, личной. И если встречал и приветствовал новую, нарождающуюся жизнь доол (дhол), то есть барабан, то провожал отжившую и оборвавшуюся всегда дудук — отпевающий запредельный голос ангела над разверстой могилой. Сама музыка сфер, залетевшая на землю и склонившаяся в последнем молчании. Душа дудука в такие минуты была не просто поющей, но говорящей. Она словно осмысливала на вещем, единственном языке, что “никто не придет назад”. Инструмент был идеально приспособлен для прощания с миром. Очеловеченная древесина — так и хочется сказать о горлышке дудука, выжившего, несмотря на все отчуждения века, не сломившегося под натиском иссушающих веяний. Его приглушенный звук проносится над землей как символ метафизического постоянства бытия, как шорох времен не столько представимых, сколько угадываемых. Кристалл, а не голос, дума, а не мысль. Мягкий звук матовой окраски, поднимающийся из слезных глубин сердца. Вспоминательный звук. В высшей степени осмысленный, чувствующий то, что передает. Голос мудреца и пророка, а не просто птицы певчей. Элегический голос. Голос стиснутых ущелий и круто вознесенных вершин. Высокая молитвенная нагота ночного космоса. Голос вязкого, давящего душу полнолуния, тоска невысказанных предчувствий и одиноких бдений отверженной жизни. Прорыв всего того, чему нет названия на человеческом языке и что это название не ищет… Дорога, прокладываемая в темноте. Чистый голос интуиции. Свободный от всех непроясненностей голос рока. Ощущение вечности за спиною. Глубокая эмоциональная памятливость бытия.
Может зарасти травой степь, прежде
бесплодная,
но тайные думы души остаются такими
же, как были.
(Аль-Ахталь, древний арабский поэт)

Но, конечно, самый совершенный дудук вкупе с самым вдохновенным дудукистом не может поспорить с молчанием гор, если вслушаться в эту высокую целительную тишину.
К чему музыканты, когда отправляешься
в путь?
В безмолвии горном нездешняя музыка
есть.
(Цзо Сы, III век, Китай)
Я столько написала о тебе, дудук. Но что все слова перед одним твоим звуком. Дудочка певчая! Не из пастушьих ли ты времен? О нет! Ты гораздо древнее. Твой звук, имеющий своеобразную приглушенность, звук как бы с трением (акустические свойства самого дерева), имеет ту же эмоциональную природу, что и голос человека. А человеческий голос — самый совершенный духовой инструмент в природе. Вот почему тебе свойственна такая проникновенность. Пожалуй, ты самый красивый и самый любимый инструмент армян. У зурны, кончающейся раструбом, громкий, резкий звук. Это ведь бывшая боевая труба. Ты же, кончающийся ровным отверстием, имеешь альтовый бархатный голос, наиболее близкий сердцу. Так, значит, ты не из пастушьих времен? Впрочем, воистину, как может быть из каких-либо времен то, что вечно! С тех пор как объявился на земле человек, не было эпохи, которая бы не знала дудочки. Пять тысяч лет назад в Древнем Египте из берцовых костей журавля был изготовлен духовой инструмент, который запел как человеческий голос. Журавль считался у древних египтян священной птицей. Aves означало “птица”. Отсюда Ave Maria, то есть небесная, святая Мария. В наш век aves породил слово “авиация”. Хочется сказать — и только.
Все крылатое, летающее, парящее, словом, все, что устремлялось к Богу, было для египтян священным. Звук тоже парил, как душа. Он был той же небесной природы.
Впоследствии египтяне стали изготовлять дудочку из камыша и тростника. Но звук все равно получался небесным, он как бы “помнил” о своей неземной природе. Духовой он и есть духовой — в нем просыпается дух…
И все-таки не следует забывать, что все духовые, свистковые инструменты ведут свое происхождение от костей ног журавля. Вот чем обязано человечество обыкновенной журавлиной берцовой кости.
Путь дудука в Армению шел через Египет, арабские страны, Иран. Возможно, он пришел и из Индии. Но сегодняшняя индийская дудочка длиннее и с басовым голосом. У армянского же дудука голос более высокий. Здесь другой строй инструмента — ведь у каждого народа своя ладовая система. Восточный лад более орнаментирован, в нем больше мелизмов, украшательств. Гамма Армении более сдержанная, не изобилующая форшлагами.
Если играют двое (два дудука): первый — солист, второй — дамкяш (аккомпанирующий, вторящий), то богатство возможностей дудука становится неисчерпывамым. Восточное трио — это первый дудук, второй дудук и доол. Но чаще встречаются два дудука (классический состав). Первый солирует, второй держит долгий тон, так называемый дам. “Дам” по-персидски — дыхание, выдержанный голос. Так указано в словаре Грачья Ачаряна. Два дудука — очень красивая ансамблевая форма, гораздо красивее, чем один дудук. Особенно в передаче скорби. Именно эта яркая способность к плачу и передаче грусти делает дудук излюбленным восточным инструментом.
В Армении дудук стали делать из цирани цара — абрикосового дерева (лучший из дудуков), а также из орехового, тутового, кизилового и грушевого деревьев. Мундштук же для дудука и по сей день изготовляется из камыша. Цирани цар — темная, красно-коричневая порода дерева, орех — зеленоватая, тута — светлая. Самое привычное, самое красивое и акустически совершенное тельце дудука (приятное даже на ощупь) — из абрикосового дерева матово-шоколадного цвета.
Различают две разновидности дудука — сопрано и альт. Дудук мало модернизируется. Возможно, это и к лучшему, потому что противники модернизации считают, что в жертву будет принесен тембр. Этого действительно следует опасаться. Увы, кустарный метод изготовления дудука на глаз, без расчетов, может порой исказить основные характеристики инструмента. Почему же кустарный? А потому, что мастерских по реставрации, изготовлению и ремонту народных инструментов уже почти не осталось. Когда-то для этой цели Егише Чаренц пригласил из Греции выдающегося мастера скрипок Шагена Тиграновича Ерицяна, организовавшего первую мастерскую в Ереване (1936 год). Она помещалась на улице Абовяна. С 60-х годов XX века, увы, такие мастерские стали вымирать.
Хотя дудук и пытаются иногда инкрустировать золотом, серебром, костью, перламутром и драгоценными камнями, однако, надо сказать, что инкрустация ему противопоказана, ибо, скажем, перламутр — та же известь, заглушающая звук.

Если дудук — самый красивый и любимый инструмент армян, то доол (дhол) — самый чеканный и мощный. Не обидим и его, ибо ритмы мира, особенно плясовые, ликующие, не всегда уходят на глубину, а подчас проступают зримо и явно. И тогда получается звук мощной, сокрушительной силы — звук грома над бездной. Что это? Горный обвал, камнепад в горах? Нет, это всего лишь доол — долгий гул натянутой кожи. Но способен он и на мягкий звук — дробный цокот подков по каменистой дороге. Звук гулко разносится в ночной ишине. А то вдруг затихающая дробь мелких ударов туша. Это тоже доол. Или вот еще — чистый, звонкий, высокий звук от одиночного удара пальцев. Но есть у него и низкий проваливающийся звук сердечного стеснения. Грудной звук. О, плотное тело доола в цепких, сильных руках, как кнут в руках погонщика! О, крутая судьба прочнейших звериных шкур, идущих на пергамент и на доол! На огненную запись мысли и на громы небесные барабанной дроби. Удар пера и удар пальцев. Янтарно-молочная пленка кожи. Удар руки — как упругий канатоходец, легко подпрыгивающий на натянутой проволоке. В окружении дудука, зурны, свирели, канона, тара. На свадьбах, похоронах, проводах, торжествах, во время военных атак и на состязаниях ашугов. Во дворах и хижинах. Под окном любимой и под кудрявой, эдемской листвой цирани цара. Звук, к которому приноровлена акустика долины или вытянутого ущелья, а то и целого плоскогорья. Гортанный горный звук. Ритм, способный заставить плясать и мертвого. Сам голос больших и открытых пространств. Доол передает страсть горных народов к четкому, чеканному ритму. Вино, доол, дудук и человеческий голос — весь заряд бодрости и сердечных сокрушений, любви и печали, радости и ликования — всего того, что заряжает сердце, питает душу и призывает сокровенные силы жизни, казалось бы уже начавшие иссякать… Доол. Но удачно по звукоподражанию и слово “тмбук” (барабан), в котором так и слышится удар руки по чему-то звонкому, прекрасно натянутому, с резонирующей отдачей.
Доол — фон, разведчик и поводырь всех восточных музыкальных инструментов. Сквозь самый кромешный мрак мелодии мы идем на эти опорные позывные доола. Не струна, не воздух, бьющийся в тесном стволе дудука, — нет, резонирующий звук в воздушной бездне между двумя хорошо натянутыми пленками. Инструмент, передающий и напоминающий четкие, ритмичные удары сердца. Духовые, струнные и голос — те передают душу, вещь более неуловимую, пусть и более возвышенную. Доол же — земной и плотный стук сердца. Главный звук во вселенной. Само торжество бытия — его не передашь без доола.

Нелли СААКЯН

***

Андрей БИТОВ

Мы сидели с друзьями под виноградом. Он свисал с деревянной решеточки, образуя нам тень, пока вокруг плавилось армянское солнце и поспевал в жаровне уголь для шашлыка.
— Видишь, — сказал мне друг, когда к столу в ожидании шашлыка были поданы невиданные мною голубцы, крошечные, темнозеленые, которые следовало поливать простоквашей. Но простокваша была “мацун”, а голубцы — “долма”, ибо завернуты были не в капустный, а виноградный лист… — Видишь, — сказал он. — ничто так не отдает себя целиком, как виноград. Его можно есть, — он сорвал виноградину, — его можно пить, — он пригубил коньяк, — в тени его можно сидеть, лист его идет на долму, и даже когда он умирает, его можно сжечь…
Вокруг валялись виноградные дрова — тоненькие и корявые. Они дают самый жаркий жар. Что лучше всего для шашлыка.
— Ничто не используется настолько полностью, как виноград, — сказал мой друг.
Коньяк, разговор, шашлык и песня — все поспевало одно за другим в неторопливой последовательности юга. Глаз покоился на библейско-медитаранском пейзаже. Спешить было некуда, потому что не надо.
Я ничего не ждал, и все было подарком.
Один симпатичный человек жарил и подавал шашлык, другой — музыку.
Он выходил застенчиво, восторженно приветствуемый моими армянскими друзьями. Он доставал из большого футляра маленькую дудочку длиннее свистка и короче флейты. Она вся была унизана золотыми кольцами — оказалось, подарками от поклонников. Это был великий Ваче! Я еще ничего не ждал.
Свирель его называлась “дудук”. Дудка это и была.
И вот первый звук.
Это не перед плачем и не плач. Это после плача. Это, если помните, как в детстве. Когда от горя наступает согласие с миром и все ясно. Ясность эта больше слова. Она и есть слово. Непроизнесенное, потому что не надо. Понимание. Счастье. Принадлежность и неотделимость. Отсутствие себя. Равенство с миром. То есть не знаю, что еще. Вы понимаете.
Не сразу я разглядел за спиной этого маленького и кругленького гения, лучашегося простоватостью и добротой, другого — огромного, черного, свирепого человека, незаметно доставшего точно такую же дудочку (но без золотых колец) и начавшего ровно дуть в нее, вытягивая одну и ту же ноту на непрерывном дыхании своей непомерной груди.
Необыкновенный эффект живописи рождали они вдвоем! Этот огромный и грозный выдувал свой ровный грунт и фон, с мрачным обожанием поедая взглядом маэстро. А тот ткал и вышивал на этом общем серебряном фоне свою глубокую замысловатую нить. “Наступают холода” называлась эта гениальная музыка, вбирая в себя нас, беседку нашу, близь и даль, траву и небо, горы и солнце, и воздух. Воздух был музыкой и музыка воздухом — мы ими дышали и умирали. И будто музыка отменяла собою все, включая себя, переставая быть музыкой и становясь ею же. Я плакал.
По-видимому, я расчувствовался чересчур. Я был влюблен в полноту своего чувства к чужой родине. Она мне принадлежала куда точнее и глубже, чем им. Я стал всем этим, что вокруг. У себя дома мне не давалось такое.
— Боже, как это хорошо! — воскликнул я, когда маэстро кончил, утирая несвежим платком свой потный лоб и смущенно улыбаясь.
— Почему ты думаешь, что ты один это чувствуешь? — с негостеприимной неприязнью сказал мне сосед.
Это было внезапно и жестко. Я утер слезы. Мне было обидно тогда.
Сейчас я понимаю его.
Восторг — тоже агрессия. Своего рода танк.

Я уже писал эту книгу. Танки входили в Чехословакию — я дописывал ее.
Через год редактора прошлись своими гусеницами по ее тексту, пролив слишком много моей чернильной крови. Не знаю, было ли это малодушием, что я пошел на такие потери, или, наоборот, присутствием духа. Книга состоялась двадцать лет назад.
Прошло десять, пятнадцать, девятнадцать лет…
Книга не старела, потому что ничего не менялось, — я старел.
Когда началась резня в Сумгаите, когда в Армении прокатилась весть о первых жертвах, какая страшная память впитала в себя первые же капли крови! Если всего те же семьдесят лет назад, на памяти еще живущего поколения число жертв от турецкого ножа приблизилось к двум миллионам. Кровь армян — сообщающийся сосуд. Кровь одного равна крови всех.
И вот не просохла кровь — обрушилось землетрясение. Кто из жителей Ленинакана знал, что это не конец света!
Если уж начался Страшный суд, то почему мы первые? — вот чувство современного армянина.
Эта книга о том, какой можно было увидеть Армению впервые.

***

Елена БОГДАНОВА

Золотой порой осени 88-го года посетила этот замечательный край. Тогда все было там еще относительно спокойно — Спитакское землетрясение и катастрофический распад Союза были еще впереди, правда, что-то тревожное уже витало в воздухе и будоражило умы.
Армяне — удивительный народ. Несмотря на свою полную горестей и печали историю, на многотрудную жизнь среди прекрасных, но суровых гор, земли которых столь мало плодородны (исключая, конечно, Араратскую долину), они сохранили свою живую, талантливую душу и создали совершенно неповторимое искусство. Их каменные храмы, возникшие прямым продолжением окружающих их гор, а иногда и просто вырубленные в них, восхищают своей совершенной красотой.
Рассказывать о традиционном армянском гостеприимстве, это значит ничего не сказать. В каждой семье, даже при самых скромных ее возможностях, гостя ждет фантастический стол, в чем мы имели возможность неоднократно убедиться воочию. Кроме того, гостя непременно повезут еще и в горы, туда, где в тени дерев, под тихое журчание струй горного ручья, снова возникнет скатерть-самобранка, опять зазвучат пышные тосты в честь гостя, и сердечным возлияниям не будет конца.
Радушные хозяева в своем стремлении не только угостить, но и показать гостю все самое интересное, повезли нас послушать церковную службу в Хор Вирап, где облаченные в черные одеяния с островерхими капюшонами монахи возносили Всевышнему свои песенные молитвы, и звуки их прекрасного мужского многоголосья растворялись в гулкой глубине свода.
И вот однажды, когда пришла пора передохнуть от обильного гостеприимства, друзья пригласили нас на концерт дудукистов. До этого момента я не только никогда не слышала звуков этого древнего армянского инструмента, но даже и не подозревала о его существовании. Дудук — инструмент совершенно удивительный. Как и полагается всем деревянным духовым инструментам, он изготовлен из дерева, а в Армении традиционным материалом для его изготовления служит абрикос. Дудук прост, как проста истина. Он представляет собой цилиндрическую трубку с мундштуком, имеющую восемь отверстий сверху и одно — снизу. И все. Длина дудука от 28 до 40 сантиметров, с регистром от 9 до 14 сантиметров. Его звук напоминает звучание гобоя, он обладает мягким, необыкновенно глубоким, волнующим тембром, сохраняющим теплоту живого человеческого голоса. В качестве обычного народного инструмента дудук используется одиночно. В концертных и других программных выступлениях дудуки разной тональности используются в ансамблевых составах. Басовые исполняют в них аккомпанирующую партию, а более высокие по звучанию являются ведущими, солирующими. В группах дудукистов обычно занято двое или более музыкантов. Иногда в программах дудукистов участвуют еще и вокалисты. В нашем концерте принимали участие только два музыканта.
На сцену вышли два немолодых человека с обветренными, грубоватыми, крестьянскими лицами людей, много бывающих на открытом воздухе. Простая, вовсе не концертная одежда, пиджак и темный свитер, и такая же простая, но полная внутреннего достоинства манера держаться.

И вот зазвучала музыка. (Я, конечно, понимаю всю безнадежность своей попытки словесно описать музыку, поскольку, как говорят американцы, рассказывать музыку — все равно, что танцевать архитектуру. Но все же.) Так вот. Сначала в воздухе возник негромкий, глуховатый и протяжный звук басового дудука. Он одиноко звучал, набирая силу. Чуть позже на его фоне родился другой, более высокий и такой же протяжный голос второго дудука, который повел мелодию. Первый из них сохранял неизменно ровный звук, который, не меняя тональности, длился бесконечно долго, уводя куда-то далеко за пределы природных человеческих возможностей. Потом, так же, не прерываясь, звук в какой-то момент плавно перемещался в новую тональность и оставался в ней столь же долго. Такая длительность непрерывного звучания дудука обеспечивалась не только объемом легких музыканта, но также еще и его собственной щекой, которая, наполняясь воздухом, раздувалась, подобно мехам, и когда в ней заканчивался воздух, она опадала, превращаясь в небольшой и морщинистый мешочек.
И если звук первого дудука служил как бы малоподвижным стволом всей музыкальной композиции, то голос второго был живым и гибким, он двигался, создавая контрапунктом сложный мелодический рисунок. Он кружил вокруг первого, то сплетаясь с ним, то расходясь, то возносясь в заоблачные дали, то спускаясь вниз, и, не прерываясь, пел и пел свою проникновенную песню. Он пел о чем-то сокровенном и печальном, простом и важном, о потерянной любви и о благословенной надежде, и порой казалось, что это звучит уже не голос, а чья-то живая душа. Иногда оба дудука составляли терцию и начинали вести общую мелодию. И тогда звук их становился таким слитным, таким плотным, что казалось, еще немного — и его можно будет увидеть материализовавшемся в воздухе. Диалог двух дудуков продолжался до тех пор, пока они оба, изойдя звуками, не слились, наконец, в одном общем дыхании, в едином звуке, и тогда умирали. И в этот момент наступал катарсис.

Нарком Победы

Мария Якубович. И.Ф. Тевосян. — М.:
Международный объединенный
биографический центр, 2013г.

Объемистый том из серии “Личность и время” посвящен яркой судьбе выдающегося советского государственного деятеля Ивана Федоровича Тевосяна (1902-1958). Его имя прежде всего связано с развитием тяжелой промышленности СССР, в первую очередь с черной металлургией и судостроением. Но не только талантливым инженером и организатором производства был Тевосян.
Он сам сделал свою жизнь, он сознательно выбрал Горную академию, которую блестяще окончил в 1929 году. Его вхождение в инженерный мир совпало с началом индустриализации СССР. Тевосян с энтузиазмом воспринял ее идеи, но от многих его отличало понимание, что необходимо быть истинным профессионалом. Абсолютно все отмечают его невероятное трудолюбие, пунктуальность, аккуратность, умение доводить дело до конца, внимание к деталям, к мелочам. В 1931 году Тевосян был поставлен во главе Всесоюзного объединения качественных и высококачественных сталей и ферросплавов “Спецсталь”. В 1936-м, в 34 года, стал первым заместителем наркома оборонной промышленности. В 1939-м назначен наркомом судостроения. Правда, сам он всегда подчеркивал, что прежде всего он — металлург. И потому с огромной радостью он воспринял весть о новом назначении: 17 мая 1940 года он стал наркомом черной металлургии СССР. До войны оставался год.
Его способности с особой силой проявились в экстремальных условиях военных лет. Перебазирование множества заводов на восток, налаживание их работы в невероятно короткие сроки — это был поистине титанический труд. В книге приводится свидетельство В.Ф. Жигалина, крупного инженера: “На уральских металлургических заводах было налажено производство сталей такого качества, каких не выплавляли на заводах Германии. В частности, броня советских танков Т-34 оказалась прочнее брони гитлеровских боевых машин, что во многом предрешило исход битвы на Курской дуге”.
Тевосян — представитель той когорты руководителей советской экономики, которая обеспечила Победу в Великой Отечественной войне. Ее можно уподобить плеяде молодых советских полководцев, пришедших на смену военачальникам школы Гражданской войны.
Но, конечно, не все тогдашние руководители отвечали требованиям времени. Предшественником Тевосяна на посту министра судостроения был совершенно некомпетентный человек М. Каганович, зато брат могущественного Л. Кагановича.
Автор книги с большим пиететом пишет об Орджоникидзе. А между тем этот деятель, ветеринарный фельдшер по профессии, был импульсивным волюнтаристом, часто принимавшим решения на основе эмоций, а не научных знаний. В свое время я сам немало наслушался от ветеранов о том, как чудил товарищ Серго, — он мог, например, изменить проект завода, потому что “комсомолки попросили”.
Пик карьеры Тевосяна — должность заместителя председателя Совета министров СССР. Он курировал тяжелую промышленность. В 1957 году ему было 55 лет. Для здорового, непьющего и некурящего мужчины — расцвет. В этот момент в его судьбу грубо вмешался Хрущев. Тевосян выступил против хрущевской идеи заменить отраслевое управление экономикой территориальным, ликвидировать министерства и ввести совнархозы. После этого Тевосян получил новое назначение — послом в Японию. Для него это означало крах дела всей жизни. Через год Тевосян умер.
…Горько читать эту книгу в наши дни. Промышленность России в упадке, наука обескровлена. На смену командирам производства пришли “эффективные менеджеры”, освоившие одну науку — науку воровать. Каждый день — какой-нибудь коррупционный скандал. Одиозные фигуры мельтешат на телеэкранах. Неужели не выберемся?

Юрий БАРАНОВ
“Литературная газета”, N 25-26,
2013 г.