Дунаевский, Арно, Арам Ильич и другие

Архив 201622/11/2016

В этом году исполнилось 95 лет композитору Адаму ХУДОЯНУ — автору многих хорошо известных произведений. Кроме собственно творчества он много сил и энергии посвятил Союзу композиторов Армении. Коммуникабельный, остроумный и добрейший человек, он был из тех, кто цементировал людей — его любили не только в музыкальном мире, но и во всем пространстве армянской культуры. Обладая великолепной памятью, он однажды взялся писать воспоминания — ему было о ком и о чем вспомнить. Последнюю страницу завершил 31 марта 2000 года. А 1 апреля, в яркий солнечный день, “солнечного юноши” не стало… Предлагаем отрывки из воспоминаний Адама Худояна.

 


“СОГОМОН! ЭТО ФИЛОСОФ!

…Детство мое было безмятежным. Предоставленные самим себе, мы с соседскими ребятами устраивали набеги на фруктовые сады, в которых буквально утопал старый Ереван, запускали традиционный волчок, играли в прятки, лахты, аваллу…

Помню аромат персиков, конку, осликов, груженных огромными корзинами. Помню летний ереванский зной, пыльные по щиколотку улички с арыками по краям, крики босоногих мальчишек с глиняными кувшинами, продающих холодную воду по копейке за кружку…

Запомнились поистине всенародные похороны композитора Александра Спендиарова, которые я — тогда семилетний ребенок — наблюдал, взобравшись с мальчишками на дерево.

Бабушка моя по материнской линии, Мариам, имела в Ереване большой фруктовый сад на том самом месте, где впоследствии был построен так называемый Народный дом — будущий Оперный театр. В связи с начинающимся строительством Нардома к бабушке неоднократно заходили автор, архитектор Александр Таманян и председатель горсовета Арамаис Ерзнкян. Они просили, чтобы бабушка для получения компенсации оценила свой сад.

Бабушка Мариам, женщина хотя и простая, но от природы мудрая, ощущала значительность момента. Угощая гостей чаем с вареньем собственного приготовления, она говорила: “Если это Народный дом, если это для народа, о какой компенсации может быть речь”.

Проживая в непосредственной близости, я наблюдал все стадии этого строительства. Сегодня трудно поверить, что почти все делалось вручную: рытье гигантского котлована под фундамент, подвоз вагонеток с камнем, замешивание бетона в специальных бассейнах и т.д. Лишь позднее были установлены камнерезные машины, работающие на электричестве.

Школа имени Горького, где я учился, находилась тогда близ Панаханской площади (позднее площадь имени Азизбекова, ныне — Сахарова). Поблизости помещалось издательство “Арменгиз”, главный редактор которого — Егише Чаренц, идя на работу, часто останавливался и наблюдал наши игры, ссоры, драки… Иногда он даже пытался нас раззадорить, казалось, это доставляло ему своеобразное удовольствие.

В школе уроки литературы вел известный поэт, всеми любимый Согомон Таронци. Он организовал школьный литературный кружок, наши стихи (и мои!) печатались в газете “Пионер канч”. Наш пионерский отряд носил имя Агаси Ханджяна, и сам он нередко бывал на собраниях школьного литературного кружка. Приходили также Чаренц и другие писатели.

…Трагический 1937 год для многих в Армении начался еще в 1936 году, когда “покончил самоубийством” Агаси Ханджян (в моем окружении шепотом передавали, что его застрелил в Тбилиси в своем кабинете лично Берия). По Армении прокатилась волна репрессий. Многие мои товарищи, как и я,

оказались “детьми врагов народа”.

В наш класс был переведен Мишик (Микаэл) Сагиян — племянник известного фтизиатра Григория Сагияна — личного врача Ханджяна. Он одним из первых был уничтожен в подвалах НКВД.

Как-то Мишик, с которым мы сразу сдружились, предложил зайти к ним домой, отобрать из библиотеки какую-нибудь книгу и отнести в подарок Согомону Таронци. Идея пришлась мне по душе. В сыром подвале, куда после ареста его родных была свалена богатая сагияновская библиотека, Мишик отобрал книгу Раффи “Искры”, да еще с дарственной надписью самого автора. Раффи тогда был строжайше запрещен.

Не желая идти к любимому учителю с пустыми руками, я (чего уж скрывать!), воспользовавшись подвальной темнотой, присвоил первую попавшуюся книгу сагияновской библиотеки, уже на улице обратив внимание на ее красивый переплет с “мраморными” прожилками. Название я в спешке так и не прочитал.

Придя к Таронци, Мишик вручил ему Раффи, а я, улучшив момент, — “свою” книгу.

Таронци бережно положил книги на полку. Помрачнев, он как бы между прочим сообщил, что за последнее время вынужден был сжечь часть своей библиотеки.

Я знал, что в то время уже были арестованы писатели Ваан Тотовенц, Алазан, Мкртич Армен, Гурген Маари, Азат Вштуни и другие деятели культуры. Я встречал членов их семей в приемной НКВД. Несчастье сблизило наши семьи. Вскоре после случая с книгами я встретил на улице Согомона Таронци вместе с Чаренцем. Представив меня поэту, Таронци сказал, что “ту книгу” получил в подарок от меня, и добавил, что я активист его литературного кружка.

— Пишешь стихи-мстихи? — несколько иронично поинтересовался Чаренц.

— А ты прочти свое последнее четверостишие, — вступился за меня Таронци.

И я, 16-летний юноша, застеснявшись и опустив голову, прямо на улице продекламировал: Устал я от мира,/ А мир — от меня./ И все же всегда/ Неразлучны мы в жизни.

Чаренц поднял вверх указательный палец и воскликнул:

— Согомон! Это философ!

Потом они взяли меня с собой в ресторан гостиницы “Интурист” и угостили рюмкой коньяка, чашкой кофе и арбузом… Больше я Чаренца не видел.

 

ПИДЖАК АВЕТА ГАБРИЕЛЯНА

Художественные впечатления юности удивительно устойчивы. В числе ярчайших воспоминаний юношеских лет в памяти моей навсегда остались выступления комитасовцев старшего поколения. Впервые концерт квартета имени Комитаса я услышал в Ленинакане, где в каникулярное время, как обычно, гостил у своей сестры. Было это в 1938 году. Зал был переполнен. Присутствовала вся интеллигенция города — артисты, врачи, педагоги…

Квартет выступал тогда в составе: Авет Габриелян, Никита Балабанян, Михаил Тэриан, Саркис Асламазян. Перед началом концерта было объявлено, что коллектив недавно стал победителем Всесоюзного конкурса струнных квартетов. Это сообщение еще более подогрело энтузиазм собравшихся. Квартетисты играли просто здорово, с огромным воодушевлением. Звучание скрипки Габриеляна забыть невозможно. Оно и сейчас у меня на слуху.

…Среди молодых музыкантов моего поколения (да только ли среди них!) Габриелян пользовался высочайшим уважением. В то время я не был с ним знаком лично, и между нами была большая дистанция, которую я не осмеливался нарушить. Знакомство мое с Аветом Карповичем, впоследствии переросшее в творческую и личную дружбу, началось в период стажировки нашей композиторской четверки при Доме культуры Армении в Москве. Рядом с нами в том же общежитии в небольшой комнатушке вместе с матерью своей, Марией Артемьевной, проживал Габриелян. Проживал начиная еще с 20-х годов, все надеясь улучшить свои жилищные условия. Однако вопрос получения им квартиры никак не решался, отчасти по объективным причинам, отчасти же вследствие абсолютной непрактичности Авета Карповича во всем, что касалось его личных жизненных благ.

Каждодневно общаясь с Аветом Карповичем, мы вскоре убедились, что этот стоявший на недосягаемой художественной высоте большой музыкант в быту отличался удивительной скромностью, простотой и непосредственностью. Кристально чистый, по-детски наивный чудесный человек, он стал нашим старшим другом.

С улыбкой вспоминаю некоторые эпизоды наших “общежитейских” лет. У нас в комнате был маленький настольный бильярд, и Авет Карпович нередко заходил к нам поиграть. Однажды, увлекшись игрой, он снял пиджак и оставил в нашей комнате — просто забыл. Несколько дней пиджак висел на стуле, пока Арно, наконец, решился его примерить. Пиджак сидел на нем превосходно!

Когда Авет Карпович в очередной раз зашел к нам, Арно, надев его пиджак, подошел к нему: “Как Вам нравится моя обновка? Приобрел по дешевке на Тишинском рынке”. Габриелян “покупку” одобрил и от души поздравил Арно. В конце концов Авет Карпович все же вспомнил о своем пиджаке и догадался, что его разыгрывают. “Это мой пиджак”, — сказал он уверенно и в доказательство извлек из его внутреннего кармана предназначенный кому-то пригласительный билет на концерт комитасовцев.

Чего греха таить, по молодости мы иногда позволяли себе вовлечь Авета Карповича в орбиту “розыгрышей”, столь частых тогда в нашем дружеском окружении.

Будучи исключительно заботливым сыном, Авет Карпович охотно помогал Марии Артемьевне по хозяйству, выполняя ее поручения по части покупок. Проживавший в нашем общежитии певец Сергей Галстян прекрасно имитировал голоса своих знакомых. Однажды он разыскал Габриеляна по телефону и сказал голосом его матери: “Адя! У нас сегодня будут гости. Купи яйца и пельмени”. Нужно ли говорить, что когда нагруженный покупками Габриелян вошел в свою комнату, мы тут же оказались около его дверей, с упоением вслушиваясь в доносящиеся изнутри увещевания матери и оправдания Авета Карповича: “Ты же мне звонила…”

 

БРИТТЕНОВСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ

Со времен бриттеновского фестиваля прошло много лет, но события его видятся ярко, свежо, будто это было вчера. Фестиваль оставил о себе глубокую память, как явление необычное, в своем роде беспрецедентное. Скажу сразу: фестиваль не получился бы, если бы его не возглавили Мирзоян, Бальян и Ростропович. Помощь последнего была особенной: сыграли роль и его авторитет, и личная дружба с Беном (так называл он Бриттена).

Идея, поначалу зыбкая, постепенно обретала плоть. Особую торжественность фестивалю должно было придать присутствие Бриттена, вместе с которым ожидался приезд в Армению его неразлучного друга, знаменитого тенора Питера Пирса.

Наконец наметились два главных полюса пребывания гостей в Армении: их трехнедельный отдых в дилижанском Доме творчества композиторов, и затем — уже в Ереване — собственно фестиваль. Он получил название “Дни Бриттена в Армении. 1965”.

До фестиваля музыка выдающегося английского композитора была в Армении малоизвестна. Не приходилось говорить о каких-либо традициях ее интерпретации нашими исполнителями. Многое нужно был начинать “с нуля”.

Особое внимание было уделено пребыванию Бриттена и Пирса в Дилижане. Сюда мы предварительно выехали с Ростроповичем, который выбрал для гостей 15-й коттедж. А 13-й был предназначен самому Ростроповичу и его жене — Галине Вишневской.

Коттедж Бриттена и Пирса был приведен в порядок и соответствующим образом переоборудован. Специально для них на все время пребывания в Дилижане из “Интуриста” были приглашены известный повар Хачик и официант, знающий несколько языков. Автомашина “Волга” обслуживала лично Бриттена и Пирса. Еще одна машина была задействована для подвоза продуктов, так как пища для гостей приготовлялась по особому заказу.

Во главе с Эдвардом Мирзояном была разработана культурная программа пребывания гостей в Дилижане и Ереване: Санаин и Агарцин, Гарни и Гегард, Матенадаран, музеи и другие достопримечательности. Чтобы показать гостям Джермук и Зангезур, был зафрахтован самолет, а для прогулки по озеру Севан — корабль “Ракета”…

В Гошаванке Питер Пирс спросил: “Какого века этот храм?” — “Двенадцатого”, — ответил я. — “Спою вам гимн ХII века”, — сказал Пирс и спел… Какая прекрасная была акустика и как чудесно это прозвучало!

Бриттен обещал, что если будет приведен в порядок пол этого храма и расставлены стулья, он организует здесь международный музыкальный фестиваль. И добавил, что такой фестиваль станет еще одним стимулом к его повторному приезду в Армению, которую он, по его признанию, открывал для себя ежедневно и каждый раз — с новой стороны.

…Пока Бриттен отдыхал и трудился в Дилижане, в Ереване шла напряженная работа по подготовке концертов фестиваля. При выборе исполнителей всем нам очень важным представлялось взаимодействие артистических сил Москвы и Еревана.

Огромное значение имело участие в концертах Бриттена и Пирса. Выступления Питера Пирса — музыканта высокой культуры и безупречного вкуса — одно из незабываемых впечатлений фестиваля. В качестве пианиста-аккомпаниатора свое непревзойденное мастерство показал Бенджамин Бриттен.

Представленные на фестивале сочинения Бриттена, при всем своем жанровом многообразии, обнаружили и общие черты: демократическую направленность, стилистическое единство, большую изобретательность композитора. Они прозвучали удивительно свежо.

Фестиваль прошел под счастливой звездой. Все нам благоприятствовало, начиная с отличной августовской погоды.

 

ДУНАЕВСКИЙ, АРНО, АРАМ ИЛЬИЧ И ДРУГИЕ

…Близился заключительный концерт. Ростропович несколько преждевременно сказал Бриттену, что в этот день он получит в подарок картину работы Мартироса Сарьяна. Подарок должен был обеспечить Ереванский горсовет. Однако “отцы города” сумели выделить на покупку всего 150 рублей, сарьяновские же работы оценивались в то время в 3000 рублей и более. Мы стояли перед крахом…

Тогда Эдвард Мирзоян, Александр Арутюнян, Арно Бабаджанян и я пошли к Варпету Сарьяну и сообщили, что вчетвером соберем необходимую сумму и купим картину для Бриттена. Собралось около 2000 рублей. Однако Мартирос Сергеевич так и не взял от нас денег… Концерт состоялся. Бриттен спустился в зал и под бурные аплодисменты получил картину в дар лично от Сарьяна…

…Как-то, во время пребывания в Рузе, мы поехали в пионерский лагерь “Тучково” на встречу ребят с композиторами. В состав нашей “делегации” входили Тихон Хренников и Аркадий Островский со своими супругами, Сигизмунд Кац и Исаак Дунаевский, а также мы с Арно.

День прошел очень хорошо. После встречи с детьми и концерта состоялся конкурс на лучшее исполнение песни. В конце начальник лагеря устроил прием, и настроение у всех было приподнятое.

На обратном пути главный художник лагеря пригласил Дунаевского, Арно и меня в свою “Победу”. Арно, еще не оправившийся после обильного угощения, впервые сел за руль и повез нас в Рузу (до того он тренировался в Ереване на пожарных машинах, гараж которых был на площади Азизбекова близ его дома). Доехали без происшествий.

Когда подъехали к Дому творчества, Арно вышел из машины и чуть не упал: сказалось нервное напряжение за рулем. Так мы с Дунаевским стали свидетелями боевого крещения Арно Бабаджаняна-водителя. Арно отдался этому так страстно и самозабвенно, будто это было главным делом его жизни. И с честью выдержал экзамен.

…Общеизвестно, что Дунаевский был одним из материально самых обеспеченных людей своего окружения. Согласно действовавшему тогда закону, ему как композитору полагались отчисления с проката кинокартин с его музыкой. Но он был и очень щедрым.

Все считали своим долгом просить у Дунаевского взаймы. Как-то раз и я попросил у него в долг 200 рублей. “Ну, Адик, кто же возвращает долги”, — улыбнулся Исаак Осипович, когда я посетил его в Москве, чтобы вернуть эти деньги. Тогда же Дунаевский рассказал мне “историю с расписками”.

…Покупая дачу в подмосковных Снегирях, Арам Ильич попросил у Дунаевского в долг 50000 рублей — по тем временам сумму очень значительную. “Оставлю расписку”, — сказал Хачатурян. — “Ну зачем, я Вам верю”. — “Нет, деньги счет любят”. Пришлось Дунаевскому взять расписку.

После продолжительных гастролей по Армении, получив гонорар, Арам Ильич договорился в Москве с Дунаевским о встрече, чтобы вернуть долг. А Дунаевский к тому времени успел потерять эту расписку. Звонит ему: “Расписку Вашу не нахожу. Как быть?” Хачатурян не растерялся: “А мы дадим друг другу контррасписки, что никаких финансовых претензий друг к другу не имеем”…

Так уж повелось, что мы обращались к Араму Ильичу по самым разным вопросам, вплоть до бытовых. Советы его, как правило, бывали очень ценными.

Вспоминаю курьезный случай, происшедший с нами в Москве в 1948 году. Наша четверка дала в Доме культуры Армении концерт из своих произведений. В первом отделении выступили Э.Мирзоян и я, во втором — А.Арутюнян и А.Бабаджанян. В перерыве ко мне подошла высокая худая дама и, представившись третьим секретарем посольства Новой Зеландии в Москве, сказала: “Ваши произведения нам понравились, и мы с удовольствием исполнили бы их в Новой Зеландии”. Попутно она пожелала получить ноты и биографические данные. По окончании концерта я поспешил поделиться этой новостью со своими друзьями и, конечно, с Арамом Ильичем, присутствовавшем на вечере. “Идею одобряю, — сказал он, — но хочу дать вам совет: если эта дама начнет интересоваться Арменией, ее промышленностью и подобными сведениями, то покажите ей дулю”. Мы восприняли это как шутку и на том разошлись.

Прошло некоторое время, и я получил письмо, оставленное для меня в гардеробной Дома культуры. На бланке посольства Новой Зеландии я прочитал: “Дорогой господин Худоян. Вы, наверное, забыли о нас, но впечатление, произведенное вашим концертом, оказалось настолько сильным, что мы хотели бы получить данные о вас и исполнить вашу музыку в Новой Зеландии”. Далее мне предлагалось зайти в МИД СССР (2-й этаж, комната 5) с соответствующими материалами.

Идти или не идти? Мы вновь обратились к Араму Ильичу, и он посоветовал: “Поговорите с Бабаловым”.

В то время постпредом Армении в Москве был бывший полковник КГБ Левон Моисеевич Бабалов (кстати, дядя Эдварда Мирзояна). Выслушав меня, Бабалов взял письмо и спрятал. Объяснил, что мне и моим друзьям будет предложен хороший гонорар (мы как раз лелеяли такую мечту!), а потом, уже в Ереване, к нам может подойти какой-то незнакомец и начать интересоваться определенными сведениями. На мое робкое возражение, что вряд ли мы будем располагать секретными данными, Бабалов ответил: “Они знают, как действовать, будьте спокойны”. Так я и не пошел в МИД…

История эта начала забываться. Но однажды в буфете МХАТа я вдруг увидел, что ко мне стремительно направляется все та же дама — госпожа Лайк. Сунув буфетчице деньги и дав понять, что сдачи не надо, я буквально удрал из буфета (и театра)… Долго не имел я покоя. Мне казалось, что эта женщина преследует меня и где-нибудь все-таки разыщет. Но, слава Богу, все обошлось…

Такова была напряженная атмосфера тех лет, обстановка мнительности, недоверия, страха. Жизненный опыт, осторожность Арама Ильича очень тогда пригодились нам. Потом мы с ним не раз вспоминали эту “новозеландскую историю”.

…С улыбкой вспоминаю вечер, проведенный в Москве в доме Арама Хачатуряна. Было это в 1963 году. Арам Ильич пригласил к себе большую группу армянских музыкантов во главе с Министром культуры Робертом Хачатряном. В тот вечер мы должны были познакомиться с новым произведением Хачатуряна. Предполагался также дружеский ужин, и по просьбе хозяина дома я помогал ему в составлении меню.

Тут Арно сказал: “Я знаю приемы у Арама Ильича. Чтобы было веселее, возьмем с собой Генриха Оганесяна” (Генрих Оганесян — кинорежиссер, постановщик популярного фильма “3 плюс 2” — “НВ”.). С этого все и началось…

Когда все собрались, Хачатурян спросил: “Ну как, сперва сядем за стол, а потом послушаем Рапсодию или наоборот?” — “Конечно, сперва послушаем, — немедленно отреагировал Генрих. — А то кто будет на сытый желудок слушать Вашу музыку?” Арам Ильич изумленно посмотрел на Генриха, но промолчал. За ужином он то и дело звонил в колокольчик, стоявший на бюро, и просил экономку принести то или иное блюдо или бутылку минералки.

“Арам Ильич, Вы коммунист?” — в шутку, но внешне совершенно серьезно спросил вдруг Генрих. — “Да, а что?” — не понял шутки Хачатурян. — “Замашки у Вас какие-то мелкобуржуазные”. — “Это принято на Западе”, — пытался оправдаться Арам Ильич. — “В том-то и дело, что на Западе”, — продолжал игру Генрих…

Арам Ильич это принял всерьез, и весь остаток вечера сам все приносил из кухни, так как его жена, Нина Владимировна, в тот день отсутствовала. Вечер удался на славу. Мы много шутили, смеялись… Арам Ильич остался очень доволен: “Ребята, вы знаете, что я редко смеюсь, но сегодня у меня от смеха болят мышцы живота. Генрих! Как будешь свободен, заходи, вместе пообедаем”.

Роберту Хачатряну также очень понравился Генрих Оганесян. Он тут же предложил ему переехать в Ереван и занять должность директора киностудии “Арменфильм”. Однако Генрих отказался наотрез. “Сожалею”, — сказал министр культуры.

 

На снимках: Дилижан. “Матч века”. Слева — Адам Худоян, справа — Арам Сатунц (Сатян); в мастерской варпета Сарьяна: Л.Сарьян, А.Бабаджанян, А.Худоян; Худоян с Галиной Вишневской и Мстиславом Растроповичем; “Солнечный юноша” — Адам Худоян.