Дочь курда

Архив 201131/05/2011

Состоялось первое заседание Государственной комиссии по подготовке к 100-летию геноцида армян 1915 года — эта трагическая дата национальной истории будет в центре внимания не только нашего народа, но и мировой общественности. Катастрофа западных армян складывается из бесчисленных историй, одну из которых предлагаем читателям. Кажущийся вымыслом трогательный рассказ Елены АСЛАНЯН основан на конкретных событиях, зацепивших ее. И не случайно. Она родилась в Баку и пережила ужас азербайджанского интернационализма. С 88-го Елена, профессиональный программист, живет в Ереване. События тех лет заставили взяться за перо — накипело. На ее счету множество рассказов и повестей, как следствие — несколько литературных премий.

Анаит рассеянно взяла зачетку и, не дослушав студента до конца, поставила оценку. Академическая тишина и отстраненность от мирской суеты аудитории никак не вязались с хаосом перестройки и разгулом стихии: лежали в руинах Ленинакан и Спитак, беженцы из Азербайджана заполнили пансионаты и гостиницы, а еще кризис власти — казалось, это и есть апокалипсис.
На кафедре собрались преподаватели и обсуждали единственный для них выход — уехать. Уехать подальше от стонущей от ран страны. Одно дело — собираться на совершенно безопасные митинги и горланить про продажного Горбачева, и совсем другое дело — оставаться на расшатанном ими же корабле государственности.
Анаит, всегда молчавшая, вдруг резко прервала своих коллег:
— Надо жить в своей стране. Строить на своей земле дома, сажать вокруг них цветы и уметь защищать от любителей прийти на готовое. Моих родителей силой выгоняли из их домов, а вы добровольно, сами бежите из нее. Моя улица почти опустела. Каждый второй дом продается. Все бегут как крысы. Неужели не понимаете, что без родины, вы — везде — нежеланный бродяга без дома. Неужели не понимаете, что за все эти “беженские блага” надо платить. А платить вы все будете своими детьми.
Никто ей не возразил. Между ними всегда была стена непонимания: они родились и выросли в советском Айастане, а она — пришлая из Сирии. В Сирии нашли приют после геноцида много армян. Но ни сердечность гостеприимных арабов, находивших в пустынях уцелевших и создавших условия для их выживания, ни возможность переезда на Запад не могли утолить тоску по потерянной родине. И люди приезжали в Советскую Армению и любили ее, как Армению. И не могли понять отношения к ней тех, кому повезло родиться на ней и избежать страшной участи западных армян.
Был январь 1990 года и весь мир, уже не в первый раз после Сумгаита, потрясли улицы Баку с горящими армянами — представители Народного фронта успешно провели операцию по депортации армян, оказывая яростное вооруженное сопротивление частям Советской Армии, пытавшихся навести порядок в обезумевшем от крови и средневековых ужасов городе.
Анаит заторопилась домой. Она была тюркологом. На этом настояла ее мать. Она с детства говорила с ней по-турецки и с маниакальной настойчивостью повторяла: “Ты должна знать этот язык. Ты вернешься туда. Обязательно вернешься. А за тобой вернутся остальные”.
Ее мать и отец были одними из сотен уцелевших из миллиона армян, обреченных турками на смерть. Матери Анаит Шехназ, — ее как второго ребенка родители обязаны были назвать турецким именем, — тогда было четыре года, и она хорошо помнила, как их вытаскивали из домов солдаты, построили в колонны и объявили, что сопроводят их в Алеппо. “Сопровождение” части колонны, где была Шехназ с матерью — брата и отца отделили сразу же, — завершилось уже на окраине Диарбекира, где на беззащитных женщин и детей напали курды и “четены”, потомки выходцев с Северного Кавказа. Под смех и одобрительные возгласы жандармов они срывали одежду с несчастных, — это был их барыш, золото и деньги же честно возвращали туркам, и потом забивали жертв усыпанными гвоздями молотами.
Мать с Шехназ были в центре и за доли секунды та сама скинула с себя одежду и повалилась на землю, прикрыв собой дочь, и буквально через мгновение они оказались под грудой окровавленных тел. Турки, добивавшие раненых, их не заметили. Ночью пришли нищие в надежде подобрать что-то, и мать Шехназ, услышав, как они проклинают убийц, подала голос. Они ушли с нищими. Через пару месяцев мать отдала Шехназ в греческий монастырь. И приходила к дочери время от времени вместе со старухой — нищенкой. Как-то старуха-нищенка пришла одна, и, дав Шехназ несколько монет, отводя влажные глаза в сторону, сказала, что ее мать нашла работу, поэтому не будет приезжать. Мать не приехала никогда. Из монастыря девочку определили в приют для сирот-армян в Сирии. Она выжила, выросла и вышла замуж за сироту Мушега.

Такова была история, которую рассказывали ей отец и мать.
Они с семьей приехали из Сирии в Армению в начале 60-х годов и поселились в городе Арарат. Кроме Анаит, у них было еще два сына. Отец часто повторял, что назвал свою дочь в честь своей матери. От истории ее выживания стыла кровь в жилах. Все было как везде.
Из Харпута колонну под охраной 70 жандармов погнали на юг. Уже на третий день турки стали насиловать и убивать, позволяя курдам делать то же самое. Ежедневно по пути следования колонны жители курдских деревень совершали набеги и уводили женщин и девочек. Так у них с матерью отняли 12-летнюю дочку. На сороковой день остатки колонны достигли восточного Евфрата и их начали топить. Река была усеяна трупами, но десятилетний Мушег, умевший хорошо плавать, понял, что именно здесь у него есть шанс на спасение. Поцеловав крепко на прощание мать, они договорились найти друг друга в Алеппо, он сам вошел в воду. Турок-подросток, пришедший сюда со своими соплеменниками на забаву и разбой, схватил его за горло и с возбужденными криками сунул в воду. Мушег подобрал камень со дна и ударил турка в пах. Тот, взвыв, отпустил мальчика на секунду, присев в воде. И тут же этим же камнем Мушег врезал тому в глаз. Турок упал в воду вниз головой и захлебнулся, — наверное, это был единственный случай оказания сопротивления. Мушег поплыл, плыл на спине, приказывая себе выжить и встретиться с матерью. Его подобрал рыбак — араб. В арабской деревне к нему отнеслись с большой любовью, предлагали остаться. Но он должен был попасть в Алеппо. Среди нескольких десятков, достигших Алеппо из нескольких тысяч, матери Мушега не оказалось.
Он обожал свою дочь Анаит, баловал, выполнял все ее капризы, вкладывая в эту любовь тоску по матери и дочке. Анаит очень тяжело переживала смерть отца год назад. Тяжелее всех. И ей казались совершенно неуместными хлопоты матери поехать в Турцию. Но Шехназ не успокаивалась и каждый день звонила и требовала, чтобы Анаит поехала с ней в Диарбекир, пользуясь невиданной ранее возможностью для советских армян посетить Западную Армению. Уже были присланы от родственников в Сирии визы. Но Анаит не видела в этом смысла. И когда мать неожиданно слегла, все-таки возраст, 79 лет — даже для очень живого и здорового человека диктует свои правила, Анаит подумала, что вопрос о поездке решился сам собой.
Когда прозвенел телефонный звонок и Анаит услышала материнский голос, она даже не могла предположить, что сама через неделю поедет туда, без матери.
— Анаит, сегодня обязательно приходите вместе с Валерой. Только ты с мужем. Есть важный разговор.
Когда Анаит сказала мужу, что они должны поехать в Арарат, он устало вздохнул. Но поехал. В доме никого не было. Семья сына, с которой жила Шехназ, в полном составе отправилась на свадьбу, а мать, сославшись на здоровье, осталась дома. Разумеется, не случайно.
— Анаит, я очень прошу выслушать меня, не перебивая. Твой отец Мушег — лучший в мире отец и супруг, но не он дал тебе жизнь.
У Анаит из горла вышел хрип.
— Только не перебивай меня, — со стоном сказала Шехназ, — не знаю, почему господь двумя горстями послал мне страдания, и оставил жить в муках до конца жизни… После приюта я работала в магазине у одного армянина и вышла замуж в 18 лет за Варужана. Ему предложили работу на строительстве дороги с хорошей зарплатой и жильем на границе Сирии и Турции. Я впервые в жизни была счастлива с любимым мужем. Через три месяца моего замужества на нас напали курды. Варужана убили на пороге дома, он выскочил с ружьем и успел даже уложить кого-то. Один из них схватил меня за волосы, укутал в одеяло, посадил на лошадь и ускакал.
Анаит трясло как в лихорадке.
— Он привел меня к себе домой. И объявил, что теперь я — его жена. Он сказал, что даст мне возможность справить траур по мужу. Но если я буду упрямиться и не захочу ответить на его “благородство” добром, он сделает меня своей рабыней. У него были свои представления о благородстве. И я стала его женой.
Родилась моя первая дочь Фидан, потом вторая дочь Хене. За мной все это время следили, я не выходила даже за ворота дома. Он дарил мне золото и был очень почтителен. Но я не переставала ненавидеть его. И думала только о том, как сбежать. Когда родилась ты, он назвал тебя в честь своей матери Ширин, двух моих девочек забрала к себе свекровь, и за мной перестали следить. Он не дотрагивался до меня, пока я кормила тебя молоком, и я сбежала с тобой на руках, оставив двух своих дочек…
Мне помогли арабы. Они всегда помогали нам. Даже отъявленные негодяи и воры, узнавая, что я — армянка, помогали. Добралась до Алеппо, нашла друзей. Тебе был почти год, когда мы с Мушегом встретились и он женился на мне. Мы пытались с ним вернуть моих девочек. Он нашел посредников-арабов, и они встретились с Хуссеном-Исо, так звали твоего отца, и предложили большие деньги за них. Он рассвирипел, набросился на них, его еле успокоили. Он сказал, что найдет и вернет свою дочь Ширин, рожденную в его доме и названную в честь его матери, а со мной поступит как с неверной женой…
Шехназ схватила зятя за руки:
— Валера, сынок, я заклинаю тебя, пусть Анаит поедет, увидит их, принесет их фотографии…
Валерий переглянулся с Анаит:
— Хорошо. Как ты считаешь нужным.

На следующий день на кафедре она услышала, что к ним в университет приехали двое британцев, женщина-журналист и оператор, снимающие фильм об Армении, Западной Армении, о дне сегодняшнем и вчерашнем. И что ищут переводчика, способного быть также гидом и сотрудником. Когда британцы узнали, что она свободно говорит на турецком, английском, арабском и может объясняться по-курдски, они захлопали в ладоши. Ну, а когда Анаит объявила, что у нее есть готовая виза и она может хоть завтра отправиться с ними, женщина вскрикнула:
— I can’t believe, — и попросила воды.
Решено было брать билеты на ближайший рейс в Алеппо. Он должен был состояться через неделю. Этого времени было достаточно для них для всех урегулировать свои дела.
…Она познакомилась с Валерой, когда подавала документы в аспирантуру. Здесь в Ереване можно было встречаться с парнем, ходить с ним кино и кафе. А когда Валерий ее поцеловал в первый раз, проводя до подъезда, она от счастья чуть не потеряла сознание. И помчалась на следующий день в Арарат рассказать матери и спросить, что можно ей делать, а что — нельзя. Реакция матери ее тогда поразила, и только сейчас она поняла ее. Мать разрыдалась, и целуя лучистые от счастья глаза дочери, сказала:
— Все можно, дочка, все, что сама захочешь. Ничего не бойся, не бойся, что скажут люди. Делай все, что захочешь.
Судьба, будто компенсируя страдания, с лихвой отпущенные на долю матери, бабушек, была к ней благосклонна. А как судьба отнеслась к ее сестрам Фидан и Хене, и как бы она жила, если бы осталась Ширин. Была бы так же счастлива, как Анаит?

Алеппо встретил их солнцем, праздничным гомоном на своих одновременно старых и современных улицах. Анаит обожала и этот город, и страну — наследницу одной из древнейших цивилизаций в мире, и народ. Здесь прошла ее юность, здесь жили ее родственники и старые друзья. Старые связи пришлись кстати, когда надо было решать технические вопросы, связанные с подписями, вопросами безопасности, маршрутом и тому подобными делами.
Она не вмешивалась, когда Джессика с Питом обсуждали разные варианты маршрутов. Все равно все дороги для них начинались бы с Нусайбина, пограничного с Сирией городка. И когда Джессика, распечатав с интернета данные о Нусайбине, обернулась ко всем в офисе и возбужденно вскрикнула:
— I say, folks! Sensation! Nusaybin has ruins of the ancient Nisibis, the residence of early (2d cent. b.c.-1st cent. a.d.) Armenian kings…
Анаит как будто не расслышала ее. Она тихо сказала:
— Там живут мои сестры и отец.
Их встреча была тяжелой. Отца Анаит даже пришлось уложить в постель — ему стало плохо. Он не выпускал руки Анаит и молча плакал. А сестры ждали мать. Ждали все эти годы. От них не скрыли правду. Они знали, что их матерью была армянка и она ушла с младшей сестрой. Они смотрели на фотографии матери и не плакали — выли. Анаит показалось, что сестры смотрят на нее с ненавистью. Они, переглядываясь друг с другом, слушали рассказ Анаит о себе, о муже, о детях, о ее работе, об Армении, и Фидан вдруг резко прервала ее:
— Если бы мать и нас забрала с собой, то мы тоже были бы, как ты.
Фидан была на четыре года старше Анаит, но уже глубокая беззубая старуха с морщинами, выцветшими глазами, неопрятно выбившимися из-под косынки седыми прядями и бесформенным тучным телом, которое казалось еще тучней от множества цветастых юбок, надетых одна на другую. Ее похитил в 14 лет один курд с дальней деревни, человек в два раза старше нее и уже имевший жену, правда бездетную. Моральный ущерб отцу был компенсирован баранами. Дальнейшая участь Фидан зависела от того, родит она сына или нет. Она родила двух сыновей и трех дочерей. Сыновья и внуки мужского пола, достаточно взрослые, чтобы держать оружие, погибли в 1985 году в стычке с турками, когда пытались защитить свою деревню. Деревня была уничтожена, кто успел — убежал. Тогда она и перебралась к отцу с невестками и маленькими внуками.
Хене мало отличалась от старшей сестры. Ее отец выдал замуж за человека грамотного и ученого, который, оставив жить молодую с родителями, приезжал и уезжал, не спеша перевезти жену и родившихся детей в город. Потом пришло известие, что его посадили в тюрьму за выступления против турецкого правительства. Хене с тех пор про мужа не слышала, оставшись в 30 лет с тремя детьми на руках. Ее старший сын политикой не интересовался и разводил скот, кормя всю семью, но внуки ушли в горы в вооруженные курдские отряды.
Анаит с болью в сердце слушала их рассказы о притеснениях и гонениях со стороны турок и сказала:
— Как все это похоже на то, что они делали с армянами в 1915 году.
Мгновенно наступила настороженная тишина. Анаит заметила недобрый блеск в глазах невесток своих сестер. Ее сестры опять переглянулись и Фидан сказала:
— Здесь об этом не принято говорить.
— Отец, — Анаит не могла больше молчать и хотела, наконец получить прямой ответ, — разве курды не понимают, что резали армян на этих же самых землях — Диарбекир, Малатия, Арапкир, Муш, Ван, — армян, которые жили здесь всегда и которых изгнали из их домов.
— Я был тогда маленький, я ничего не помню, — пряча глаза сказал отец, целуя ее руки, — Дочка, я столько лет ждал тебя, почему мы должны сейчас говорить о таких вещах.
— Потому что, если бы о таких вещах говорили, тебе бы не пришлось столько лет меня ждать, отец. И возможно, не продолжалась бы литься кровь на этой несчастной земле.
— Придет время и это поймут многие, — после тяжелой паузы сказал Хуссен-Исо, — как понял я, потеряв тебя. Армяне здесь жили всегда, и они должны вернуться, и только слепец и глупец этого не видит. Места и солнца здесь хватит на всех. А сейчас расскажи мне о моих внуках-армянах.
— Мой старший сын Армен закончил университет, — Анаит была рада сменить тему, — он физик. Его жена — врач, лечит нас всех. У них недавно родился сын, назвали Мушег. А дочка, Асмик, сейчас встречается с очень хорошим парнем.
Хуссен-Исо неожиданно встал и вышел.
И тут старшая внучка Фидан вдруг спросила:
— А что значит — встречается?
— Ну, это когда парень и девушка нравятся друг другу, но пока не уверены, что хотят пожениться. Или уверены, но учатся, например, или копят деньги на квартиру, чтобы жить отдельно. Они ходят вместе в гости к друзьям, к родственникам, в кафе, на дискотеки. В общем, дружат и любят друг друга, но не как муж и жена.
— Я тоже хочу учиться, хочу дружить, встречаться, — страстно прошептала Фидан.
Вошел Хуссен-Исо с каким-то свертком на руках. Он развернул его, там были золотые украшения.
— Это золото вашей матери и моей матери. Аллах послал мне троих дочерей, других детей у меня нет. И сейчас, когда наша Ширин с нами, я хочу раздать всем поровну, что есть. Это тебе, Фидан, это твое, Хене. А вот это ожерелье подарила Шехназ моя мать, когда родилась ты, Ширин. Ваша мать ничего не взяла, когда ушла, поэтому мы долгое время думали, что ее похитили, и искали не там, где надо. Но на все воля аллаха.
Сестры со слезами на глазах взяли в руки украшения, хранившие тепло материнских рук. Фидан и Хене стали их целовать. Хуссен-Исо вытащил из кармана еще один сверток. Там был нож с золотой рукояткой в инкрустированных ножнах.
— Когда-то я был смелым воином и лихим наездником. Это — мой нож и талисман. Я хочу, чтобы он в память обо мне достался именно Армену, твоему сыну, Ширин. Передай его моему внуку и скажи своим детям, что они всегда были и будут в сердце старого Хуссена-Исо, и в сердце каждого человека из нашего рода до седьмого колена. И я буду молить аллаха каждый день, чтобы они приехали на эту землю не как гости и туристы, а уже как хозяева.
Фидан и Хене, всхлипывая от слез, согласно закивали.
Анаит обняла отца. Она поцеловала его в дряблую морщинистую щеку, и превозмогая чувство вины, сказала:
— Отец, мне пора уезжать. Завтра утром.
— Нет, Ширин, как можно так, ты была с нами так мало. Я сам попрошу англичан.
— Это очень опасно, — Анаит спряталась за благовидным предлогом, — пока здесь относительно спокойно, но уже завтра опять могут начаться столкновения.
На сердце была боль, но оставаться больше она не могла. Джессика с Питом были тоже удивлены. Анаит проводила с ними на съемках столько времени, сколько было надо, до Мардина, куда они собирались ехать завтра снимать сирийскую христианскую церковь и развалины армянской — был всего час езды на машине. И можно было бы вернуться вечером, и так провести еще неделю. Но Анаит сказала, что не хочет подвергать их всех опасности, и они облегченно вздохнули.

Утром следующего дня они были в Мардине, возводящим свою историю со времен Великого Потопа, и любовались со скального уступа, на котором расположен этот прекрасный древний город, видом на Мессопотамскую низменность.
До Диарбекира, “страны Бакров”, было где-то около 2 часов езды. Родной город матери Анаит. Город, в котором, возможно, родилась бы и она, и тысячи армянских детей. Город, в котором нет теперь места и туркам. Анаит запомнился молодой учитель истории, турок. Они встретились около знаменитых городских стен из черного базальта. Трудно было удержаться от восхищения, видя эти огромные творения человеческих рук. Сулейман, так звали его, подошел к группе иностранцев и сказал:
— Правда, турки имеют потрясающие памятники старины?
— Но эти стены построены с III века по XI, а турки пришли сюда гораздо позже, — возразила Джессика, — стены начали строить по приказу римского императора, захватившего эти земли в I веке до нашей эры, когда здесь жили армяне. Мы снимаем фильм об армянах, что Вы о них знаете?
— Ничего, — Сулейман искренне пожал плечами, — а разве они когда-нибудь здесь жили?
Джессика рассмеялась:
— Сулейман, дорогой друг, совсем недалеко от Диарбекира Тиграном Вторым была построена столица Армянского царства — Тигранакерт. Он насчитывал 100 000 жителей и был жемчужиной Востока в те времена. Тигран Второй приглашал в свой огромный театр греческие труппы и это описано во всех античных источниках. Невероятные дворцы, улицы, дома Тигранакерта, его роскошь. Этот город разрушил римский полководец Лукулл во время своего похода в Армению.
— Лукулл? — переспросил Сулейман, — Тот самый Лукулл, который прославился своими пирами?
— Да, это тот самый Лукулл, — доброжелательно улыбнулась Джессика, — но армяне никуда не делись со своей земли после его похода. Они остались жить и опять строили, и вот эти стены тоже, наверное, строили армяне. Армяне пережили и нашествие персов, и арабов, и сельджуков, и отоманов. И жили здесь до 1915 года. Да вот, мать нашей Анаит родилась здесь…
Когда Сулейман выслушал о депортации армян из этого города, он судорожно проглотил слюну.
— Здесь сейчас нет места и нам, туркам. Нам курды угрожают и даже убивают нас. Они считают себя хозяевами этой земли. Может быть, если бы здесь жил еще кто-то, армяне, как вы говорите, они бы так уже не говорили бы.
Попрощавшись, он поцеловал Анаит и Джессике руки, как истинный джентльмен, поблагодарил за сведения, весьма ценные для него как для профессионала, пожелал удачных съемок и застенчиво попросил прислать ему видеокассету с фильмом, когда он будет готов, разумеется, оплатит все расходы. Джессика с Питом добродушно закивали головами и взяли его адрес.
Таких встреч было много и в Малатии, и на средиземноморском побережье, где они снимали фильм о Киликии — последнем суверенном государстве армян, и в Эрзеруме, Муше. Путешествие протекало без происшествий и подходило к концу. Вот они уже в Ване. На лодке они отплыли к острову Ахтамар. Они снимали современный Ван, провинциальный город, его жителей, которые понятия не имели, что когда-то Ван был столицей царства Урарту. Тогда у него было другое название — Тушпа. Близость к русской границе помогла спастись ванцам от резни. Здесь кое-что об армянах знали. У многих курдов были дальние родственники в Армении, которые, также спасаясь от резни, бежали туда к армянам, чтобы сохранить свою собственную древнюю религию.
* * *
Вот и Карс, Анаит облегченно вздохнула, когда они пересекли турецко-армянскую границу. Проезжая по трассе, ведущей в Ереван, они вдруг увидели два больших “Икаруса”. Рядом с ними стояли по-домашнему одетые женщины и заплаканные дети. Пит остановил машину и взял видеокамеру. Это были беженцы из Карабаха. Азербайджан знал только один способ решения проблемы Карабаха: нет населения — нет проблемы. Но на этот раз проверенная турецкая тактика дала осечку. Мужчины не дали зарезать ни себя, ни свои семьи.
— Нам ни сантиметра, ни грамма чужого не надо, — говорила в камеру молодая женщина, — мы только хотим жить на нашей земле. Они на бронетехнике хотели ворваться в нашу деревню рано утром, но часовые предупредили нас, и мужчины встретили их танки гранатами, дав нам возможность убежать с детьми. Мы сейчас не знаем, как они там, живы, убиты, в плену….
— Лучше плакать, провожая сына с оружием на войну, чем плакать, видя, как изуверы насилуют твою дочь, — плакала рядом ее свекровь.
У Анаит потемнело в глазах. Она сразу поняла, где сейчас ее сын. Войдя в квартиру и увидев бледное, поникшее лицо невестки, она автоматически спросила:
— Как вы тут?
— Армен ушел на войну, — отрешенно сказала она, — две недели назад. Папа просил его дождаться Вас, но он не послушал. Пока никаких вестей нет.
— Он вернется, вернется победителем, — с неожиданной уверенностью вдруг сказала Анаит. — Талисман будет хранить его.
Анаит вытащила нож Хуссена-Исо.
— Этот нож — талисман моего отца. Он подарил его своему внуку. И Армен обязательно вернется…
Подготовила