“Дикая иномарка с плясками, гиканьем и ветром просвистела мимо…”

Архив 201309/11/2013

В номере “НВ” от 5 ноября с.г. были напечатаны фрагменты новой книги украинской писательницы Марианны ГОНЧАРОВОЙ (на снимке) “Планета Armenia”. Сегодняшняя публикация посвящена конкретным людям, участие которых, по мнению писательницы, придало особое звучание акции народной дипломатии “Все едут в Ереван”…

 

 

БОРИС БУРДА

…Как же меня восхищала его спокойная, даже немного надменная уверенность и значительная царственная неторопливость. За завтраком только к нему выходил повар ресторана и подавал с поклоном овсянку, омлет и кофе, приговаривая:

— Я пооомню, авсянкэ на ваде. Ни на малаке. На ваде. Я поомню.

Приходя на завтрак раньше всех, я наблюдала в открытую на кухню дверь, как повар, завидев медленно идущих Бориса и его милую жену Ирину, торопливо натягивает парадную куртку, белоснежную, хрустящую, отглаженную, и кто-то из официантов на голову его напяливает крахмальный торчащий вверх колпак. Затем он хватает поднос и, волнуясь, направляется к столу Бориса. Потом довольный и уставший от волнения он возвращается к себе на кухню, и кто-то из официантов или помощников первым делом аккуратно снимает с его головы колпак и надевает обыкновенную белую поварскую шапочку на резинке. И я не могу отделаться от назойливого желания пробурчать реплику за него, этого чудесного повара, уже ставшего моим персонажем: “Шляп’ сними? Гаварю, шляп’ сними? Да?”

Борис выступил с нами на концерте в театре имени Сундукяна, провел встречу в университете и вдруг исчез.

— Где Борис? — спрашивали Ирину.

— Борис — в Сибири, — жена Бориса Ирина такая же обстоятельная, серьезная и спокойная. Ее ведь спросили “Где”, она и ответила где. Когда ее спросили “куда улетел”, она ответила:

— Улетел в Новосибирск.

— А вы почему за ним в Сибирь не поехали?

— Может, и поеду, — пожала плечами Ира.

— Еще не декабрь — тихонько подсказала я Ирине.

Повар ходил в своей старой куртке растерянный и зыркал на нас с Ириной неодобрительно, с подозрением, как будто мы связали и спрятали Бориса.

…Через два дня из Новосибирска прилетел Борис. Ирина ездила встречать его в аэропорт рано утром и к завтраку они оба появились в ресторане.

— О! — обрадовались мы, — Борис из ссылки вернулся. Повар лихорадочно за открытой дверью переодевался: сменил старую куртку на свежую выглаженную, надел колпак и горделиво, торжественно с поклоном вынес овсянку и омлет. Сдерживая волнение и радость, опустив ресницы, он доложил:

— Я помню. Авсянкэ на ваде. Я помню.

 

АЛЕКСЕЙ БОТВИНОВ

 

А вчера — так написала я рано утром через несколько дней в своем дневнике, — а вчера Алеша играл в роскошном концертном зале ереванской филармонии. Имени, между прочим, самого Арама Хачатуряна. И такая при этом, писала я дальше, стояла уважительная внимательная тишина!.. И Алеша играл так, как я люблю: такой посыл, как будто рояль вот-вот заговорит человеческим голосом, такой объемный звук, чтобы мы, слушатели, могли не только услышать, но и понять и прочесть между нот. Да, это как раз был тот случай, когд реальность уходит на второй план, становится неглавной. А там, что мы знаем о главной реальности?

Как же мы волновались за Алешу, как он себя чувствует, как он выйдет, как он будет играть — ему ведь нужны все-таки для этого не только две руки, но и две ноги!!!

Нет, я нормальная! Но все по порядку.

Как было. После концерта в театре имени Сундукяна мы все пошли в клуб “Меццо”.

— А где Алеша? — все спрашивали меня, и я тоже спрашивала всех. И я, надо сказать, волновалась, потому что, во-первых, Лена — прелестная Лешина жена и моя подруга — попросила меня проследить, чтобы Алеша перед концертом не переутомлялся, чтобы ел, чтобы раньше лег спать, чтобы настроился, ну и так далее…

А во-вторых, где же Алеша?!

Алеши нигде не было. Ереванских телефонных карточек мы еще не имели. И когда я уже в отчаянии мысленно послала вопрос в никуда, мирозданию до востребования, небеса включились в поиск и Алеша вдруг объявился сам: он позвонил непонятно откуда с непонятно чьего телефона и спокойным своим теплым голосом попросил принести бинты, обезболивающее, мазь вольтарен, или что-то в этом духе.

Оказалось, что наш мальчик, практически мой сын Алеша приехал из Европы (он накануне играл в Цюрихе) расслабленный, спокойный, и чуть-чуть забылся. После нашего концерта он вышел из театра и нет, чтобы влиться в радостную хохочущую толпу, которая широкой рекой нахально перетекала через проезжую часть прямо напротив театра, игнорируя правила для пешеходов. (Да, река была так широка, что машины вынуждены были остановиться и ждать, хоть и нетерпеливо сигналили.) Алеша же — нееет. Он законопослушно пошел искать переход. Подземного не нарыл, нашел наземный, то есть зебру. Хорошо разлинованную яркую зебру. Алешенька посмотрел налеееево, удовлетворенно кивнул себе и шагнул…

Словом, наш Алеша, вместо того чтобы вместе с толпой зрителей дернуть на другую сторону улицы, пошел, как писал незабвенный многоуважаемый С.Довлатов, неверной дорогой. Где прямиком на Алешу, честно дождавшегося зеленого света светофора, к тому же ступившего на “зебру”, вдруг из темноты улицы вылетела ревущая и горячая, как необъезженный конь, огромная иномарка. Парни — эге-гей! — гуляли: лето, молодость, вечер, ура, из машины оглушительно гремели барабаны, пел дудук, сладким голосом что-то голосило про любовь… (А я в это время с толпой, окружившей только что блиставшего на сцене Романа Карцева, забыв о своих родительских обязанностях, беспечно плелась в “Меццо”! Слава Богу, ангел-хранитель, которого, не очень надеясь на меня, Алешина жена Леночка молила ежедневно, чтобы хранил Алешу и его руки, схватил его за шкирку и втянул обратно на бордюр. Дикая иномарка с плясками, гиканьем и ветром просвистела мимо. И поскольку Лена молила только про ручки, ангел-хранитель не учел, что ножки для выступления в большом зале консерватории тоже нужны. Короче, когда я беспечно ввалилась в “Меццо”, Алеша стоял на улице с вывихнутой от резкого шага назад ногой и не мог на нее ступить. Он поймал такси и кое-как добрался до гостиницы. Там — о, великая сила интернета — он прошел обследование по скайпу. Его теща, Леночкина мама, к счастью, врач, сидя перед экраном в Одессе, велела наступить на пятку, повернуть ногу так и эдак, согнуть, помять, покашлять зачем-то и вынесла вердикт — перелома нет. А потом примчались мы, стали Алешу лечить, кормить.

…На следующий день в филармонии ведущая, высокая и торжественная девушка, подала Алешину хромоту так красиво и элегантно, что даже если бы ничего не случилось и он не потянул бы мышцу, ему все равно можно было бы выйти на сцену, ритмично прихрамывая, потому что это только повысило интерес к пианисту и украсило его образ. Она сказала:

— Вчера случилась неприятность, но сегодня, — голос конферансье величественно взлетел над залом, — но сегодня Алексей Ботвинов, как лорд Байрон, загадочный, талантливый и хромой, все-таки выступит на этой сцене…

И его сиятельство таки выступил, и как выступил! Божественный Рахманинов звучал как впервые! Только выходить и выходить на аплодисменты Алеше, судя по всему, было тяжеловато.

 

БОРИСЛАВ СТРУЛЕВ

 

…В аэропорту Борисполь все бегом бежали фотографироваться с Борисом Бурдой, чтобы потом комментировать небрежно:

— Т-та… летели… вместе…

— Приставал? — с надеждой и завистью выпытывали бы подружки, — не, ну честно, приставал?

— Нууу… — героиня бы не договаривала, давая пищу для фантазий.

И никто, никто не увидел, не узнал, что среди улетающих этим же рейсом был и всемирно известный виолончелист Борислав Струлев. Он аккуратно носил футляр со своим драгоценным инструментом, весь такой импозантный в шарфике, завязанном красивым узлом, мама, видимо, просила, а иначе не знаю, зачем ему шарфик в середине июня. Ходил задумчивый и отстраненный, только искры из-под ресниц. Ходил, нежно, успокаивающе притрагиваясь к футляру, как бы давая ей (виолончели) понять, все хорошо, моя дорогая, моя милая, все спокойно. А та наверняка нервничала, мол, куда мы опять едем, зачем, не лучше ли нам вообще сидеть с тобой дома, играть музыку… Ах, — нервничала виолончель, — я что-то даже расстроилась. Ты же там один, среди этих людей…

Действительно, он один. Никто не узнает, никто не подходит — ничего. И даже девушки, которым приставания по статусу и по возрасту — увы. Действительно, кто из этих вот глупеньких девочек сейчас слушает виолончель? А я вот его сразу узнала, но бежать фотографироваться с ним, ну смешно же. И что, выложить в фейсбук? И меня спросят, а кто-кто-кто это? Я скажу: о! это всемирно известный Струлев! А меня спросят:

— Приставала? Ну честно, приставала к нему? Да?

Так что лучше мне к нему не подходить.

Так вот он тоже играл в большом зале филармонии. Фантастически завораживающе звучал его инструмент. У них с его виолончелью — восхитительной, ревнивой и капризной дамой сказочной красоты и несравненного звучания — очевидный глубокий и давний роман. Борислав и она, они вдвоем, они вместе исполняли “Amore” Пьяццоллы. Да что “исполняли”!.. Это была такая между ними сцена выяснения отношений: ревность, обида, разрыв, прощание навсегда, хлопанье входной дверью, возвращение, примирение, ласка, нежность, страсть — не часто приходится слышать и видеть такие откровения, мне даже стало неловко: Такое личное… Такое трепетное… Как будто я подглядываю…

Но потом! Ах предатель! Ах изменник! Под аплодисменты он стал раздавать воздушные поцелуи во все стороны, в партер, на балконы, всем-всем, и по губам было видно, что он шепчет при этом “Amore! Amore! Amore!” Кому? Этим вот девочкам? Тем вот женщинам? Кому?!

А она стояла на своем тонком шпиле, вытянув струны, такая одинокая, уставшая и разочарованная. Она ведь абсолютно не понимала, что она, только она, живая и нервная божественная красавица с узкой талией, единственная и настоящая его любовь. На всю жизнь.

 

* * *

А, к слову, в самолете этот известный в Европе музыкант, не дождавшись стюардессу, встал и сам отнес поднос с одноразовой посудой и стаканами после обеда… А чего? Мешало, встал и отнес. И корона не упала. Так и сияла. Так и сияла.