Девятого вала не будет…

Архив 200907/07/2009

В шторм экипажу “Армении” приходится нелегко… Об этом рассказывает писатель, вечный странник Зорий БАЛАЯН в очередном репортаже.

Волнение моря — пять-шесть баллов. Скорость ветра — примерно десять метров в секунду. Это не классический шторм. В такой ситуации на протяжении пяти суток наш шлюп очень бойко идет на юго-запад. Как это все выглядит на практике? Очень просто! Кок не может работать на камбузе. Хорошо он успел вскипятить литров пять воды, от которой отдает алюминием. Готовить еду невозможно. Нет ни одной секунды без качки. И так все время. А по прогнозу такая погода еще будет сохраняться на Атлантике. Это хорошо, когда знаешь о прогнозе. Не будешь заниматься самообманом. Правда, в основном ветер попутный, но это не очень хорошо. Тут есть проблема. Такое состояние приводит к тому, что вахтенные, едва успев отстоять у штурвала вахту, бегут вприпрыжку по танцующей палубе в каюту, чтобы поспать, ибо через четыре часа нужно вернуться на свое место. Да, смена вахт через каждые четыре часа. Ну а кок хочет не хочет должен что-то сварганить, хотя бы всухомятку. Благо есть у нас вдоволь бастурмы и суджуха, тушенки и кильки. Увы, килька и всякие там консервы, заготовленные в Армении, ужасно соленые. На борту в этих условиях мы запретили есть соленые продукты. Вызывают жажду, а воду из бака ребята пьют морщась.
Капитан никогда не несет вахту, он всегда на вахте со всеми вахтенными. У меня тоже вахта круглосуточная. Капитан и электрик постоянно жалуются, что у меня все время горит свет. Ничего не поделаешь. Как говорили два веселых классика: “Писатель должен писать”. Ах если бы я только писал во время плавания. Но не будем о себе. Скажем лишь, что писать ручкой или на машинке стучать абсолютно невозможно. Все летит из-под рук. И без того омерзительный почерк, а тут еще и качка. Поэтому то и дело перечеркиваю и заново пишу слово или строчку. Но вот все-таки ухитрился работать на машинке даже в шторм. Достаточно, чтобы “железная леди” припечаталась к дощечке-столику накрепко. И тогда она будет качаться как все вокруг — как прикрытые полки с книгами, как койка, как пол, как стены, как, в конце концов, я сам. Вот какое изобретение.
Никогда не забываю о теме, которую решил раскрыть в том или ином репортаже. В данном случае, когда речь идет о шторме, о волне, надо время от времени выскакивать на палубу и посмотреть на детали в “образе” волны. Это очень интересно. До того как спуститься к машинке, я часа два-три стоял в кокпите, придерживаясь за ремни, которыми привязан к гику грот. Дело в том, что меня и во времена плавания в юности на Балтике, и на “Киликии” очень интересовал и сейчас интересует процесс рождения волны. Первым делом хотелось узнать, что говорит океанография о размерах волн в море и океане.
Узнал. Волны определяются тремя факторами. Скоростью ветра, продолжительностью его воздействия на поверхность воды и протяженностью поверхности водного бассейна, над которой дует ветер. Естественно, у океана протяженность бескрайняя. Я уже научился измерять ширину волн и, что самое главное, ее высоту. Причем делаю это довольно примитивными методами. Мне, собственно, не нужно иметь точные размеры. О том, какие они бывают в каждой точке океана, во всех подробностях описано в специальной литературе. Попроси Арика, и он через минуту протянет страничку из интернета (в данном случае с веб-сайта Ассоциации виндсерфинга и кайтсерфинга Армении), в которой есть все данные обо всем. Тут куда важнее самому сравнивать параметры с чем-то земным. Мы постараемся показать это образно для читателя.
Взяв на прицел только что образовавшийся холмик с белой шапкой, пристально следишь за ним, зная, что он вот-вот сначала потрясется, затем ветер сорвет с гребня пенку и волна рассыпется, и через секунду на том же месте вырастет вновь холмик, но уже больше, шире, выше. В какой-то миг холмик вытягивается, белая шапка наклоняется вперед и у подножия появляется глубокая ложбина. Надо успеть “измерить”.

Во всем мире любой человек хорошо знает, что каждый жилой этаж — это около 3-3,5 метра. Так что ясно представляешь высоту волны, когда сравниваешь с этажом дома. А когда тебе уже все понятно — и габариты, и движение, и ныряние волны и выныривание, — то уже думаешь о том, что на огромном пространстве, где, кроме твоего суденышка, ничего нет, мириады трехметровых и более волн шастают вокруг тебя, а ты при этом совершенно спокоен. То нос шлюпа, вздыбившись, поднимается вверх, как мустанг, чтобы в следующее мгновение нырнуть к подножию уже распавшейся на мельчайшие частицы волны. То теперь сама корма садится в образовавшуюся ложбину попутной волны, и тогда нос опять же устремляется к небу. И ты опять же твердо знаешь, что ничего с тобой и со шлюпом не произойдет. Нет никакой борьбы между океаном и тобой, между волнами и одномачтовым шлюпом, а есть плавание, которое происходит и во время штиля, и во время шторма. И так будет все время. Протяженность нашего перехода составляет 60 тысяч километров, то есть полтора экватора. На таком большом расстоянии еще сколько будет встречаться штилей с мертвой тишиной, волн высотой с многоэтажный дом и ураганов, когда стихия покрывается плотным слоем пены при ничтожной горизонтальной видимости. Нет сомнения, что еще придется рассказывать и об ураганном шторме.
Но я знаю, что никогда не будет Девятого вала. Я уверен, Иван Айвазовский, он же Ованес Айвазян-Гайвазовский, никогда не видел этого самого Девятого вала. Такого сверхчуда не могло быть во всем мировом океане, как известно, полном чудесами. Девятый вал мог родиться только в душе и сердце самого мариниста. Он не волну писал, а слившиеся воедино дух и душу природы и человека, находящегося в момент преодоления себя. Он поведал нам о чистоте помыслов природы и человека, связанных между собой любовью и романтикой. Девятого вала не может быть ни в морях, ни в океанах. Девятого вала не было до 1850 года, когда Айвазовский начал творить его, чувствуя в себе божий замысел. И “Девятый вал” находится в Русском музее в Санкт-Петербурге. А в океане мы видим только нормальные, просто красивые, подчас взбесившиеся волны, которые рождают шторм. Как эти самые взбесившиеся волны, которые так безжалостно мешают мне стучать на видав чувствуя в себе божий замысел. И “Девятый вал” находится в Русском музее в Санкт-Петербурге. А в океане мы видим только нормальные, просто красивые, подчас взбесившиеся волны, которые рождают шторм. Как эти самые взбесившиеся волны, которые так безжалостно мешают мне работать на видавшей виды моей крохотной красно-белой пишущей машинке.

И все же мы не должны обижаться на шторм с его свежестью, напоминающей живительный вкус арцахской родниковой воды Вараракн. Не мною сказано, что без шторма величественные океаны превратятся в жалкие болота. Так что шторм — это сама жизнь, которая, как известно, ничего не дарует без тяжких трудов и волнений.
А пока все остается неизменным. И шторм, и волны, и наше желание достичь ближайшей цели. А это значит, скоро не просто причалиться в бухте Бриджтауна острова Барбадос, а перерезать финишную ленту, подтверждающую, что “Армения” пересекла Атлантический океан. В этом нам, надеюсь, поможет и шторм тоже.