Дети “Армении”

Архив 201303/12/2013

“НВ” завершает публикацию обширной статьи-исследования доктора филологических наук, директора Института литературы им.М.Абегяна НАН РА А.В.Исаакяна. Как уже отмечалось в преамбуле двух предшествующих частей материала, “Дети “Армении” — это о нас, независимо от принадлежности к тому или иному поколению.

Это — наша история, история великих представителей нации, “подсмотренная” в легендарном месте — в ресторане “Армения” одноименной гостиницы, которой уже нет. Нет, поскольку изменилось меню — политическое, социальное меню… Новые времена безжалостно стирают “киноленту” прошлого, поэтому остается уповать на память. Авик Исаакян именно по памяти, по ее крупицам воссоздал историческую картину, вернув нам утерянную “Армению” в самом широком смысле этого слова. В этой картине главные герои совершенно не похожи на “героев” нашего времени, точно так, как не похож сегодняшний “Марриотт”-чужестранец на нашу милую, родную “Армению”, по которой вместе с автором, несомненно, будет ностальгировать и читатель. Даже если он и не видел той самой “Армении”…

Окончание. Начало в номерах “НВ” от 21 и 26 ноября.

ЕРЕВАНСКИЙ ПАРИЖАНИН:
“БОЛЬШЕВИК ТУЖУР БОЛЬШЕВИК”
(Виген Исаакян и его друзья)

В игену, без сомнения, повезло — ведь он был сыном Варпета. И хотя отец никогда не эксплуатировал свою фамилию, но избежать близкого знакомства с застенками ЧК ему удалось исключительно благодаря этому обстоятельству. К тому же моему отцу хватило ума держать язык за зубами в период правления “отца народов”, тем более что, как я уже отмечал, он был неразговорчив от природы. Ведь на глазах Вигена в 1937-1949 годы большая часть его друзей-репатриантов стали невинными жертвами “кремлевского тирана”, учинившего кровавую расправу в подвластном ему армянском “заповеднике” (об этом Виген пишет в своем романе “Париж, Кочар, прошедшие дни…”). А то, что у меня на памяти, относится к периоду после 1954 года. К тому времени жизнь несколько изменилась, и атмосфера тотального, всепоглощающего страха уже не так довлела над людьми. К примеру,  с середины 1950-х годов кое-кто из высокопоставленных чиновников и судей “отважились” в открытую брать взятки, в магазинах пошла бойкая торговля “импортным” товаром, конечно же, из-под полы, и, понятное дело, совсем по другой цене, а в сфере строительства стало привычным понятие “отката”. Люди повсеместно и без боязни стали рассказывать политические анекдоты о первых лицах государства — Хрущеве, Брежневе… Мои воспоминания относятся именно к этому времени, окрещенному очень по-доброму — “оттепель”… Но как был Виген “невыездным” при Сталине, так “невыездным” и остался — что при Хрущеве, что при Брежневе, что при Горбачеве, то есть до самых последних своих дней. Номенклатурные приспешники режима знали наверняка, что Виген “не их человек”…
…Признаться, в “Армению” я в основном заходил для того, чтобы под тем или иным предлогом увидеться с отцом. В те времена еще не было мобильных телефонов, поэтому договориться заранее было невозможно, и я без предупреждения мог нагрянуть на “место событий”. Когда бы я ни пришел, всегда устраивался рядом с отцом за “столиком знаменитостей”. Мне никогда не приходило в голову сесть отдельно, как это делали сыновья Степана Зоряна, Левон и Карен, или Константин Орбелян, который если даже появлялся без очередной подружки, все равно устраивался за отдельным столом, а ведь они с Вигеном Аветиковичем были кузенами.
Друзья Вигена засыпали меня вопросами, обменивались мнениями, спорили, беседовали, произносили тосты, пили, балагурили, клялись друг другу в верности, толкали речи, опять пили, снова что-то заказывали, шутили, острили…
— Что ты так редко заходишь в “Армению”, почему не берешь пример с отца? — обращался ко мне Шираз.
Пройдет ровно десять лет, и Шираз снова спросит меня:
— Авик, ну чем ты так занят, что не найдешь времени почаще бывать в “Армении” с отцом за компанию?
Думаю, послушайся я Шираза, многое бы в моей жизни сложилось иначе. И вообще, время летит так стремительно, словно все это было только вчера…
Отец рассказывал, что в более молодые годы они встречались с друзьями в ресторане “Интурист” (“Ереван”) только поздно вечером. А в довоенное время, когда тон ереванской богеме задавал Чаренц, народ собирался еще позднее (особенно в душные, жаркие летние дни). И потом, ведь в эти годы бездельников не было — все были заняты на работе и освобождались только к вечеру. Не считая, конечно, воскресенья — в сталинские годы суббота тоже была рабочим днем.
В Ереване было принято ходить поздно вечером в гости или в ресторан “на ужин”, люди пытались таким образом разнообразить свою жизнь, скинуть с себя усталость рабочих будней и каждодневные заботы невеселой действительности.
В бесконечно же долгие военные годы (1941-1945), когда в столице действовал комендантский час, по ночам на улицах, в парках, дворах, а также вблизи крупных предприятий, наряду с военным патрулем, в обязательном порядке дежурили и гражданские лица. Все окна жилых зданий должны были быть затемнены так, чтобы ни единый лучик света не проникал наружу. И, конечно, с 8-и вечера и до 6-ти утра без специального пропуска находиться на улице строго воспрещалось. В эти часы весь город замирал, погружаясь в мрак, не работал и городской транспорт.
Хочешь-не хочешь, приходилось сидеть дома и слушать радио (да и то только по городской сети). А под скупым светом свечи можно было почитать книгу или просмотреть местные газеты. Надо сказать, что в военные годы бесперебойно издавались новые книги, выходили газеты и журналы, действовали кинотеатры, театры и концертные залы, однако все мероприятия начинались в более раннее время. Излишне говорить, что кафе и столовые тоже стали закрывать много раньше, и ереванцы отвыкли от привычных поздних походов в гости, от ночных посиделок и гуляний. Со слов моего отца могу сказать, что у людей по-прежнему было желание видеться друг с другом, чтобы обсудить, осмыслить происходящие события. Война закончилась, но привычка ереванцев собираться часам к 4-5-ти закрепилась и стала новой традицией. Скажу, что к этому времени (с начала 60-х до середины 70-х годов) большинство постоянных клиентов “столика знаменитостей” вышло на пенсию (в основном — на персональную). Так что встречи в “Армении” помогали коротать длинные, однообразные будни, а это уже немало, потому что человек заболевает от вынужденного бездействия, от ощущения бессмысленности своего существования, от скуки и тоски. Необходимо было преодолеть депрессию, исцелиться от одиночества, развеять печаль. Спасала “Армения”, ее заслугу невозможно переоценить.

***
Когда я наведывался к отцу, шел с отчетливым желанием застать Грачья Нерсесяна (а после кончины великого артиста в “Армении” стал часто бывать его сын, Левон Нерсесян — великолепный знаток античной литературы, человек богемного склада), Ованеса Шираза, а также Ерванда Кочара, Хачика Даштенца, Армана Котикяна, Фрунзика Мкртчяна, Азата Шеренца, Арарата Барсегяна. Встреча с недавно переехавшим в Армению Костаном Заряном, конечно, тоже сулила немало интересного.
Двое из них, Ерванд Кочар и Костан Зарян, курили трубку. Кочар не расставался с темно-синим беретом, который, если не ошибаюсь, привез с собой из Парижа — правда, берет этот уже порядком пообтрепался, он предпочитал широкие замшевые или вельветовые пиджаки свободного покроя с большими накладными карманами и в эти годы был неразлучен со своей тростью. Всегда элегантный, в темном, хорошо выглаженном костюме с подобранным в тон галстуком Грачья Нерсесян, он же не расставался с тзбехом (четки), пальцы его без устали перебирали звенья четок. Их у него было несколько, но больше всего Грачья нравились четки из слоновой кости с крупными звеньями — подарок Арус Восканян. Когда Варпета не стало, мой отец подарил Грачья Нерсесяну уникальный, потрясающе красивый мундштук поэта, тоже из слоновой кости, с гравировкой на египетские темы. Мундштук был довольно длинный и очень удобный — он свободно умещался в ладони артиста и очень ему полюбился. Сохранилось несколько фотографий, где он запечатлен с мундштуком Варпета в руках. Грачья с особой гордостью говорил: “В свое время этот мундштук держал в руках сам Варпет”… Вообще, что бы ни делал Грачья Нерсесян, за что бы ни принимался, все выходило у него красиво: и как он чиркал спичкой, поднося к сигарете, и как крепко удерживая мундштук большим пальцем, указательным укладывал его на остальные пальцы, и как, затягиваясь, уносился взглядом в неведомые дали. К собеседнику он обращался спокойно, без суеты и спешки, но с такой сердечностью и теплотой, что обезоруживал своим бесконечным обаянием и логичной выверенностью суждений… К великому сожалению, эта грандиозная человеческая симфония прервалась очень рано, в 1961 году. И долгое время его место за столиком в “Армении” пустовало…
Шираз, напротив, никогда не придавал особого значения своему внешнему виду, и хотя время от времени мог щегольнуть новой сорочкой или модным шерстяным джемпером, но по большому счету, одежда для него была категорией более чем второстепенной.
Как вообще одевалась наша интеллигенция в сталинские годы, затем в годы недолгой “оттепели” и позже, в годы застоя? Откуда было достать приличный костюм, пальто или рубашку, когда при Советах местная легкая промышленность даже трусы шить не научилась? В редких, исключительных случаях “импортные” костюмы попадали в московские магазины, но отпускались, конечно, из-под полы и только по большому блату тем, кто в торговых кругах имел хорошие связи. У нас, ереванцев, ситуация несколько улучшилась к середине 60-х годов (в связи с новой мощной волной репатриации), когда буквально “караванами” наши соотечественники стали возвращаться на родину, а тем, кто вернулся раньше, было разрешено получать посылки из-за границы. И если среди родственников “наших знаменитостей” из “Армении” находился кто-то, кто имел связи с “нашими ахпарами”, (зарубежными соотечественниками), то он и становился посредником в хлопотном деле добывания модной одежды. В один период вдруг неожиданно наладилось обеспечение районных магазинов торговой сети “Айкопа”. Тем не менее хорошо одеваться продолжало быть проблемой. Так что наши знаменитости носили в основном костюмы, сшитые из привозных шерстяных отрезов лучшими портными Еревана. Среди них — Ншан, Андраник, Овсеп, Андре, Беник, Акоп, Нерсес, и, конечно, вне всякой конкуренции мастер двубортных пиджаков Мартирос… Мой отец, Виген, который всегда отличался утонченным вкусом, костюмы с двубортным пиджаком заказывал только у Мартироса — он жил в районе Сари-таха, а однобортные — у Ншана, который работал в угловом ателье на улице Саят-Нова. Варпет Ншан, бесспорно, был “гранд мастер”… Так что благодаря им костюмы наших знаменитостей выглядели более-менее прилично, хотя и мало различались по причине крайне ограниченного ассортимента тканей, — в основном, черного или темно-синего цвета, а летом все как один облачались в “униформу”: белые сорочки с короткими (или закатанными до локтя) рукавами и темные брюки. В книге Вигена Исаакяна “Париж, Кочар, прошедшие дни” есть фотография, на которой за столиком в летнем кафе у “Интуриста” запечатлены Кочар, Фрунзик Мкртчян, Ованес Авакян, Виген Исаакян, физик Гамлет, педагог Аршакуни — все в белых сорочках с короткими рукавами… Элегантно одевался Костан Зарян, ну, понятно, он лишь недавно прибыл из Италии и донашивал свой “европейский” гардероб, но в любом случае — обладал отменным вкусом и всегда следил за собой.
А в те годы в Ереване мало кто был озабочен своим внешним видом, это особенно касалось мужчин. Носили то, что имели, ходили в одном и том же лет по пять (благо, раньше шерстяные ткани были довольно крепкими и носкими)… Мне иногда казалось, что всех завсегдатаев “столика знаменитостей” обшивал один и тот же портной, причем из одной и той же ткани. Достать приличный галстук тоже было проблемой. Помню, когда два давних друга моего деда, братья Айк и Торгом Казаросяны из Милана, привезли отцу в подарок несколько итальянских галстуков, его восторгу не было предела: “Наконец я избавлюсь от этих местных удавок!” Ну, что говорить, тогда Вигену было под силу избавиться только от внешних атрибутов советского режима. Слава богу, он застал те времена, когда и душа его смогла обрести свободу, стряхнув с себя удушающие удавки. Кому из той компании “столика знаменитостей” довелось увидеть независимость Армении — Грачья? Ширазу? Севаку? Кочару? Даштенцу? Костану Заряну? Араму Карповичу? Арману Котикяну? Гену? Арарату?.. Никому… На рубеже распада СССР и обретения независимости не стало Фрунзика, Параджанова, Амо Сагияна… Вигену Аветиковичу повезло (возможно, это было отцовское благословение, чтобы он успел написать мемуары “Отец” и “Париж, Кочар, прошедшие дни”). Ему была предначертана настолько долгая жизнь, что из старых друзей в живых уже никого не осталось. И это обстоятельство он переживал крайне болезненно. “Где ребята? — часто спрашивал он меня. — Людей не вижу, никого найти не могу…”
Как написал в своих мемуарах наш великий артист Сос Саркисян: “Зову, зову их — никто не отвечает. Ни Хорика нет, ни Фрунза, никого, все ушли. Время от времени слышу их голоса, радостный вскакиваю ото сна — в ответ тишина. А знаете, как это страшно: быть душой, мыслью и сердцем в одном месте, а самому находиться в другом?!”
…”Армения” стала “Марриотт”-ом — дорогостоящим, недоступным, и только один спасительный оазис — летнее кафе у Дома художника — просуществовал еще некоторое время (и его тоже, к сожалению, уже давно нет), а Виген приобрел новых друзей — Ара Шираза, Тиграна Мансуряна, Генриха Эдояна, Артема Арутюняна, Рубена Адаляна, Вигена Чалдраняна, Тавроса Даштенца — и продолжил свою “одиссею” до 2005 года.

И НЕ ТОЛЬКО
О РЕСТОРАНЕ
“АРМЕНИЯ”…

Однако не только ресторан “Армения” и просторное кафе на первом этаже гостиницы снискали себе популярность в среде ереванцев и “туристов”.
Где-то в середине 1960-х годов в самом конце зала первого этажа гостиницы, с правой стороны открылся угловой двухэтажный “Валютный бар”. Он имел также вход со стороны бульваров. Для ереванцев это было уж совсем в новинку. Из центрального бюро московского “ВАО Интурист” в Ереван выслали специально подобранный ассортимент импортных винно-водочных изделий, сладостей, сигар и сигарет. Бар открывался поздно — в 8 вечера и работал до часа ночи — случай для Еревана исключительный. Дизайн заведения был выполнен специально приглашенными из Чехословакии мастерами, даже посуду привезли из Чехословакии. Вся задняя стенка за стойкой бара была заставлена заграничными бутылками, так что, делая заказ, вполне можно было растеряться. Ну, а как закажешь, если торговля ведется на иностранную валюту? (Кстати, в те времена из инвалюты в ходу был только доллар). Но так и должно было быть, а то весь экзотический ассортимент бара наши разобрали бы за несколько дней. Барменом назначили одного из бывших официантов ресторана, но, разумеется, “доверенного” человека. Есайи — высокий, статный мужчина интеллигентной наружности, прекрасный знаток своего дела, свободно владеющий и английским, и турецким, и арабским. Само собой, русский он тоже знал. Руководители “Интуриста” тех лет, Илья Кеворков и Сурен Закарян, негласно позволяли пользоваться услугами бара некоторым постоянным клиентам ресторана “Армения”, особенно тем, кто был вхож в круг близких знакомых. Из таких привилегированных, к примеру, были Акоп Тоноян, Роберт Цахикян, Георгий Асатрян, Рафаэл Тадевосян, Дионис Маргарян, из сферы искусства — Константин Орбелян, Эдмонд Кеосаян, Жак Дувалян, Лаэрт Мовсисян. Теперь это трудно себе представить — если в кармане есть деньги, можешь спокойно зайти в любой бар или ресторан, и не имеет большого значения, оплатишь счет армянскими драмами или иностранной валютой.
Но “Валютный бар” гостиницы “Армения” предназначался только для иностранцев. На Есайи можно было положиться — бармен был предупрежден, что кроме иностранцев, из местных клиентов можно обслужить только “своих”, которые, конечно, расплачивались советскими рублями с обменным курсом на усмотрение бармена.
И вот, снова оглядываясь на прошлое, я вспоминаю, что Илья Кеворков, главный шеф “Армении”, особенно ценил известных спортсменов, джазменов, представителей артистической богемы и закрывал глаза, когда Есайи обслуживал кого-нибудь из них. Так или иначе, и Кеворков, и Есайи хорошо знали, кого можно впустить в “Валютный”. Иногда с друзьями — Рубиком Акопяном и Эдиком Кочиняном — я тоже заглядывал в этот бар. Мы, конечно, старались не злоупотреблять шансом — во-первых, удовольствие было не из дешевых, и я придерживал эту возможность только для исключительных случаев, когда хотел произвести впечатление на девушку, которая мне нравилась в ту пору больше всех. В начале 1960-х я в этот бар неоднократно приглашал очень красивую и очень загадочную девушку из нашего университета, которая впоследствии стала сниматься на студии “Арменфильм”. Сегодня никаким баром или кафе девушек не удивишь. Но в советские времена даже в Москве считалось высшим шиком быть вхожим в такие заведения, которые действовали исключительно в гостиницах системы “ВАО Интурист” и являлись своего рода островками свободной ночной жизни.
…Мы приходили в бар, подымались на второй этаж (кстати, это был полуэтаж с низким потолком, антресоль в продолжение аванзала) и выбирали столик в правом углу у стенки. И обычно заказывали то, что было в наличии и на местном рынке. Ассортимент специально завезенных из-за границы винно-водочных изделий или сигарет для нас был недоступен. Мы могли брать только то, что в зале этажом выше мог свободно предложить нам, скажем, Мацо или Овнан. Медленно потягивая коньяк и отпивая кофе, мы раскуривали принесенную с собой пачку сигарет “Мальборо” в окружении иностранцев, и чувствовали себя сидящими в одном из баров чуть ли не Вены или Парижа. Слушали красивую музыку, вокруг нас занимали столики красиво одетые молодые и пожилые пары. Бывало и так, что какой-нибудь иностранец появлялся в баре в сопровождении местной девушки. Девушке этой, по идее, надлежало быть молодой, отлично сложенной и одетой по моде, из трех этих условий обычно соответствовало действительности только первое. Зато чисто армянские черты лица, особенно черные, блестящие и чуть влажные глаза выдавали бурный темперамент, нерастраченный огонь души. Но этот огонь почти не находил отклика во встречном холодном взгляде иностранца, так что наша незнакомка, переведя на нас свой полный тоски ностальгический взгляд, обнаруживала куда более динамичные реакции, в которых вновь главная роль была отведена выразительности армянских глаз. Признаться, в те годы меня мало волновало, во что одеты наши героини, какая у них фигура, решающими были черты лица, и в первую очередь глаза. Но, несмотря на все сказанное, моя спутница, в будущем французская модель, имела ярко выраженный скандинавский тип лица и наполненные покоем бездонные зеленые глаза. И, чтобы растопить этот северный холодок в ее глазах, я хотел предложить ей коньяк, но она предпочла холодное шампанское… И говорила по-армянски с отчетливым эстонским акцентом. О-о, это манящее очарование сидящей рядом девушки и самого ночного бара… И представить не можешь, что все это происходит в Ереване. Негромкая медленная музыка, одурманивающее благоухание импортных сигарет вперемешку с неуловимым ароматом французских духов создавали такую же атмосферу, какая царила в ночных заведениях знаменитых мировых столиц. Во всяком случае мне так казалось, поскольку тогда ни зарубежные страны, ни ночные заведения этих стран я еще не видел.

***
В ту пору (в начале 70-х годов) в гостинице “Армения” открылось еще одно уютное местечко. Если идти по направлению к бару Есайи, проходя мимо парикмахерской, с правой стороны ты оказывался у лестницы, ведущей вниз, в прорубленную в подвальном этаже винную таверну “Маран”, имеющую свое четкое предназначение — “Дегустационный зал армянских вин”. К счастью, торговали здесь на рубли, так что вход был свободным. Должен признаться, таверна была оформлена с большим вкусом: столы и стулья ручной работы, из дуба, как бы не до конца обработанного, благодаря чему создавалось впечатление, что находишься в погребе одного из старых деревенских домов; стены, украшенные коврами, старинные кувшины, глиняная посуда, народная музыка в исполнении небольшого ансамбля и молодого, одаренного дудукиста (жаль, не помню его имени)… Мне казалось странным, что в “Маран”-е обычно бывало немноголюдно, его не особенно и рекламировали. Цены же здесь оказались значительно ниже, чем в баре, и мы нередко заходили туда. Время от времени спускались в это уютное прохладное местечко, особенно любили бывать там жарким летом. Вообразите, в “Маране” были установлены кондиционеры — редкая роскошь для Еревана тех лет…

***
Ну а если тебе просто хотелось спокойно посидеть в дружеской или иной компании, наслаждаясь ароматом армянского коньяка и кофе, можно было зайти в бар, который располагался в преддверии кафе первого этажа “Армении”. Здесь барменшей работала репатриантка из Франции, очаровательная женщина по имени Анаит. Она по типажу скорее походила на “роковых женщин” из западных фильмов, разбивающих мужские сердца. Мало кто знал о ее прошлом, мало кто помнил, как ослепительно красива была она в молодые годы. В числе этих немногих был мой отец, Виген, который часто повторял: “Анаит была красавицей, в ней соединились черты француженки и арабки алжирского происхождения”. Он имел в виду, что в ней слились французская природная женственность и арабская страстность. К двум этим важным компонентам добавим один существенный штрих: Анаит была чистокровной армянкой.
По натуре она отличалась скромностью и сдержанностью, что для представителей ее профессии довольно большая редкость, хотя, возможно, в советские годы армянки-барменши именно такими и были. Так или иначе, но Анаит говорила мало, улыбалась редко, принимая заказ, грациозно его выполняла, но, скажем, с клиентом, заказавшим бокал коньяка, никогда в разговор не вступала. В те годы было большой редкостью, чтобы женщины заходили в бар одни, без сопровождения мужчин, а сейчас это обычное дело. Анаит с особым удовольствием обслуживала и французов, и армян из Франции, хотя это далеко не одно и то же… У нее была чудесная подружка, армянка из Стамбула, актриса Такуи Акопян — Тагук, как ласково звали ее близкие, дочь знаменитой актрисы из Константинополя — Шаке (она в свое время играла в одной театральной труппе с Ваграмом Папазяном). И Анаит, и Шаке с Тагук репатриировали в Армению пароходом из Марселя, так называемым “вторым караваном” сразу после окончания Великой Отечественной войны. Анаит и Тагук было всего десять, когда они оказались в Ереване и пошли учиться в советскую школу, а после окончания одна из них поступила в Театральный институт и затем какое-то время играла на сцене Театра имени Сундукяна, а другая пошла по более “жизненному” пути, совершенствуясь в области кулинарии, в приготовлении печеного, салатов, закусок и коктейлей, потому и связала свою судьбу с “Арменией”. Обе подружки были красавицами: Тагук более европейского типа, а Анаит — настоящее дитя Востока. Обе одевались с большим вкусом, обе свободно владели французским, и, признаться, их особенная стать, грациозность, улыбка, походка, прическа и щедрость души — все это вместе создавало вокруг них магнетическое поле.
Было так приятно просто зайти в бар к Анаит, устроиться на высоком вертящемся стуле у стойки и заказать джин с тоником, который подавался обязательно со льдом в запотевшем длинном бокале, в котором плавали тонкая долька лимона и зеленая оливка, насаженная на кончик острой, как игла, шпажки. Анаит, любезно обслужив посетителя, сразу же удалялась в свой уголок по соседству с кофеваркой и молча дожидалась следующего клиента. Как-то я спросил ее:
— Анаит, а вы бывали во Франции в последние годы?
Она печально ответила:
— С тех пор, как вернулись на родину, мы стали невыездными. Мне говорят, ты оттуда родом, поедешь во Францию, не вернешься в Армению.
— И мне говорят то же самое, — подхватил я, — только ссылаясь на то, что я родился в Ереване: “Уедешь за границу — наверняка останешься, не вернешься на родину…” Так что наша страна нами обоими очень сильно дорожит, и потому, вцепившись, не отпускает нас — точно так, как незрячий блоху…
Анаит залилась смехом:
— Ну про нас все ясно — мы ахпары (репатрианты), из семьи репатриантов. А ты им чем не угодил? Ведь именем твоего деда и школы названы, и библиотеки, и улицы.
— Придет день, дорогая Анаит, когда сиднем сидеть будут они, а мы станем ездить по миру. Увидишь, наступит день, и многое изменится. Вот скажи, лет десять назад ты могла себе представить, что у нас будет вот такая гостиница, такой бар, оркестр и молодежь, беззаботно отплясывающая под эту музыку? Что ни говори, лед тронулся, лет через десять нашу страну нельзя будет узнать.
…А спустя десять лет и Анаит, и Тагук, и даже довольно почтенного возраста тикин Шаке отбыли столь обыденным для ереванцев маршрутом: Ереван — Москва — Шенон — Гандер — Нью-Йорк — Лос-Анджелес.

***
Отток людей из Еревана начался, естественно, с “наших ахпаров”, в том числе и с обслуживающего персонала “Армении”. Хорошо, что Шираз не увидел последнего исхода своих “войск”. …Недавно я в который раз посмотрел “Титаник” — фильм, рассказывающий о гибели легендарного корабля, столкнувшегося с айсбергом. “Титаником” в некотором смысле стала и наша “Армения”. И если настоящий “Титаник” являлся совместным амбициозным проектом Великобритании и Соединенных Штатов, то “Армения” была смелым, показательным проектом отдельно взятой советской республики. Проектом строительства и запуска в эксплуатацию такой гостиницы, которая могла бы соответствовать требованиям времени, западным стандартам отелей высокого класса. С одной стороны, безупречный архитектурный замысел и абсолютно гармоничное расположение здания в архитектурном ансамбле города, с другой — комфортабельные номера, бесперебойная работа обслуживающего персонала, великолепный дизайн интерьера ресторана с уникальной кухней, высокой культурой обслуживания, а также превосходным эстрадным оркестром (под руководством пианиста и аранжировщика Левона с широким репертуаром армянских, русских, французских, итальянских песен) — благодаря всему этому “Армения” вполне могла выдержать сравнение с лучшими гостиничными комплексами крупных городов мира.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Все хорошо в свое время и на своем месте. Сегодня уже не встретишь знаменитостей, которые бы, скажем, собирались в ресторане “Марриотт”, чтобы поговорить об искусстве, об армянстве, о судьбе нации. Во-первых, нет уже таких людей, нет тех, кто мог бы их заменить.
И во-вторых, не существует сегодня и той идеи, о которой всю жизнь говорили Шираз, Даштенц, Виген, Амо, затем Севак. Даже если бы они были живы, о чем бы говорили они, с кем бы боролись? Не существует уже, естественно, и того старого ресторана “Армения”, вместо этого в Ереване сколько угодно новых кафе, ресторанов, мотелей. Но ни один из них не займет место “Армении”.
— РіЫ№», Каро, ЩіЭгл, распорядись, чтоб принесли чашечку кофе…
— Если я и вас потеряю, останусь совсем один, буду полководцем без солдат… только вы, вы одни уцелели из моего былого войска… Не беда, лев останется львом, а лиса — лисицей, СµБ?
— Борща, Мацо, борща принеси, нет, водки не надо, глаголы армянского языка мне этого не простят.
— Весь мир спасся от германской экспансии, а я от одной немки отделаться не смог, — и вздохнул, поправляя надвинувшуюся на глаза тюбетейку.
— Так тебе и надо, мало тебе! Кто тебя просил сюда ехать?! Сейчас в одном аукционном доме тягался бы с Пикассо, с Дали, так тебе и надо… — И сжав кулаки, сильно барабанил себя по поседевшим вискам… Мацо, хоть из-под земли достань мне пачку “Золотого руна”…
— Большевик тужур большевик… Хотя я тоскую по Парижу, но жить в Ереване интереснее. Ведь даже самое вкусное вино может набить оскомину…
— Стакан чаю, без лимона, и без сахара!

***
Дети “Армении”… Сегодня их нет, нет уже и той “Армении”, хотя она и не столкнулась с айсбергом…
Таково, наверное, веление времени: сегодня в Париже еще существуют знаменитые кафе Монпарнаса, и они обслуживают преимущественно туристов — японских и других, но нет, не существует больше Монпарнаса Пикассо, Дали, Пикабиа, Майн Рея. Сегодня нет в Москве и той “Столовой Союза писателей”, которая описана в гениальном романе Булгакова, теперь это место встречи олигархов. А где сам Мастер, Булгаков, где Пастернак, Ахмадулина? — о них теперь напоминают только автографы на стенах кафе ЦДЛ. Где Голливуд Скотта Фитцджеральда, Рубена Мамуляна, Мэрилин Монро? — сегодня это безликий холм, у подножья которого простерлась нищая мексиканская деревушка. А на вершине холма большими белыми буквами выложена надпись: “Hollywood”.
Так уж устроен этот мир…

Авторизированный перевод
с армянского
Лилит ЕПРЕМЯН

На снимках: легендарный мэр Еревана Г. Асратян и Ерванд Кочар; скучающий бармен валютного бара; кафе гостиницы “Армения”; Шарль Азнавур и певец-репатриант Жак Дувалян, сумевший вырваться обратно в Париж не без помощи великого шансонье; Авик Исаакян.

Авик ИСААКЯН