Дети “Армении”

Архив 201326/11/2013

Доктор филологических наук, директор Института литературы им. М.Абегяна НАН РА А.В.Исаакян предложил редакции “НВ” свою последнюю работу. Впрочем, слово “работа” требует оговорки. Публикуемый материал хоть, на наш взгляд, и очень трудоемкий, но вместе с тем чрезвычайно душевный и теплый, о чем свидетельствует и его название. “Дети “Армении” — это о нас, независимо от принадлежности к тому или иному поколению.

Это — наша история, история великих представителей нации, “подсмотренная” в легендарном месте — в ресторане “Армения” одноименной гостиницы, которой уже нет. Нет, поскольку изменилось меню — политическое, социальное меню… Новые времена безжалостно стирают “киноленту” прошлого, поэтому остается уповать на память. Авик Исаакян именно по памяти, по ее крупицам воссоздал историческую картину, вернув нам утерянную “Армению” в самом широком смысле этого слова. В этой картине главные герои совершенно не похожи на “героев” нашего времени, точно так, как не похож сегодняшний “Марриотт”-чужестранец на нашу милую, родную “Армению”, по которой вместе с автором, несомненно, будет ностальгировать и читатель. Даже если он и не видел той самой Армении…

Продолжение. Начало в номере “НВ” от 21.11.13

Выпивку обычно разливал драматург и бывший актер Арарат Барсегян.
К нашим деятелям искусства нередко примыкал и известный лингвист, академик Геворк Джаукян — он жил один и постоянно столовался в “Армении”. У Джаукяна тоже были свои устоявшиеся привычки: что бы он ни заказывал, вначале требовал борщ, а уж потом все остальное. И официантам это вроде должно было быть уже заранее известно. Однако он каждый раз с особой тщательностью изучал полностью меню и только потом делал заказ: борщ — и ничего больше, или борщ и что-нибудь из второго. Но ни в коем случае не выпивку. “Выпей!” — с укоризной обращался к нему Шираз. Но Джаукян был невозмутим: “Выпивка мешает думать, а мне еще писать надо”.
— Вы что, пишете как-то иначе? А мне почему не мешает? Напротив, спиртное как будто даже помогает собраться с мыслями, сосредоточиться. Разве не так, Хачик? — обращался Шираз к закадычному другу.
Даштенц в ответ только улыбался свойственной ему мягкой, чуть виноватой улыбкой.
— Цо, да вымолви ты хоть слово, Хачик! — не унимался Шираз.
И тут Хачик выдавал свою излюбленную фразу.
— Э-эх, не везет мне в жизни: весь мир освободился от фашистов, а я от одной-единственной немки отделаться не смог, — произносил он, имея в виду жену-немку, которая нередко его укоряла.
— Ладно, Хачик, не убивайся ты так. Завтра сходим в Госиздат, я уговорю Хикара (Барсегян. — А.И.), чтобы он заключил с тобой договор и выдал аванс. Ты большой писатель, а не какой-нибудь там Арарат Барсегян, который раз в месяц летает в Москву на обсуждение своих пьес с молоденькими редакторшами. Пьес у него — завались, а спектакля так и не было ни одного.
Арарат действительно по полгода пропадал в столице и к тому же останавливался в знаменитой гостинице “Москва”. И только одному ему было известно, как он умудрялся это устроить.
— Ну рассказывай, что нового в
Москве? Давай, раскрывай свои секреты! — обернувшись к драматургу, своему близкому другу, говорил Шираз. А Арарат ему: “Недавно в Москву на пленум Союза писателей приезжал Серо (Ханзадян), я его, как друга, в гостинице “Москва” познакомил с одной из своих “редакторш”… Одно могу сказать: после его отъезда “цены” резко поползли вверх. А еще Серо подшучивал надо мной, говорил: “Арарат, единственное действующее оружие, которое у тебя осталось, — это глаза”.
Часто и всегда вместе приходили в “Армению” молодые критики Сергей Саринян и Сурен Агабабян. У Агабабяна в руках иногда бывали шахматы, в ресторане, конечно, в шахматы не играли, но после, на бульваре, что рядом с гостиницей, они долго засиживались за игрой. В ресторане к ним часто присоединялся известный знаток грабара — Вазген Геворгян.
…”Армения” славилась своей отменной кухней. Среди тех шеф-поваров, которых я помню, наверное, лучшим был Маис, потом идут Липо, Витя, затем Хачик (последнего переманили в Москву, где он из шеф-повара дорос до директора ресторана “Националь”).
При Маисе к фирменным блюдам “Армении” можно было отнести борщ, бефстроганов, шашлык (ереванский), ариса, была и мясная солянка и уж абсолютно царское блюдо — осетрина на вертеле…
Но, откровенно говоря, пока был жив Маис, до того, как его застрелили ночью в собственном доме, все блюда “Армении” без исключения, то есть абсолютно все содержимое меню, вплоть до обыкновенного кебаба, имело непревзойденный, неповторимый вкус. Даже сегодня, когда владелец какого-либо ереванского нового ресторана хочет похвастаться, говорит: “Мы подаем точь-в-точь такой бефстроганов, какой в свое время готовили в “Армении”.
Но почему все это исчезло, куда все улетучилось, испарилось? Ведь петербургская “Астория” осталась “Асторией”, в Москве сохранились знаковые для столицы гостиницы “Метрополь” и “Савой” со своими знаменитыми ресторанами, я уже не говорю о парижском Mаxim. И наша “Армения” должна была оставаться брендом Еревана, а не трансформировать в некий “саркофаг” в самом сердце столицы…
Вместе с Маисом в “Армении” работал еще один уникальный персонаж — буфетчик Рубен, Бойов (Долговязый) Рубик. Он был не просто рядовым буфетчиком — Бойов Рубик был наделен даром предпринимателя, имел жилку бизнесмена, как сегодня принято говорить. Не случайно еще до развала Советского Союза ему удалось на очень удачно подобранном участке — на углу автомобильной трассы, ведущей к Севанскому полуострову, на месте незабываемой, одноэтажной деревянной забегаловки “Минутка”, — выстроить из розового туфа презентабельный, уютный ресторан “Ишханик”, где в любое время подавали блюда из свежей севанской форели. Бойов Рубик был щедрым человеком: не счесть тех посетителей, которые подходили к буфетной стойке “Армении” и, пропустив по стопочке, бросали: “Заплачу потом”. А Рубик: “Да ладно, на здоровье, считай, что мы в расчете”. Были у него клиенты, которых он особо почитал: — Шираз, Фрунзик, Хорик, но, конечно, больше всех он любил Грачья Нерсесяна.

***
Как я уже отмечал, представители нашей интеллигенции собирались не для того чтобы поесть-попить. Ресторан “Армения”, как и расположенное по соседству с Домом художников летнее кафе “Интурист” — это те места, куда приходили люди, которые имели свои собственные взгляды относительно важнейших вопросов нашей жизни и не боялись их озвучивать, и они в какой-то мере были единомышленниками. Эти места стали своеобразными “островками свободы” в Ереване хрущевско-брежневского периода. И эти места обладали особым магнетизмом.
“Армению” посещали не только известные деятели культуры. Приходили и представители определенного слоя бюрократических чиновников, который был порождением советской системы и назывался “номенклатурной интеллигенцией” — те, кто пользовался безграничным доверием партии и был готов исполнить любое задание правящей верхушки. За это им перепадали остатки с барского стола, после того как номенклатурная элита успевала утолить свой неуемный аппетит (учтите, в этот “пакет” входили бесплатные квартиры, машины по госцене, комплекты импортной мебели, а также японские телевизоры, меховые шубы и пр.).
Но что предпочтительней — пользоваться всеми этими льготами или ограничиться чашечкой кофе в компании свободомыслящих? И что такого особенного в том, что ты продал душу дьяволу? Ведь после 1917 года уже не было ни веры, ни религии, ни совести. Ход мыслей нашей “номенклатурной интеллигенции” был примерно таков: “Бог больше никогда не посетит эту страну. Он дважды уже появился в этих краях, однажды в обличье Ленина, а потом Сталина”. И с такой силой уверовали они в свою сделку с сатаной, что неведомы им были ни покаяние, ни муки совести. Как правило, эти номенклатурные интеллигенты собирались вокруг своего (в зависимости от вида искусства) “комиссара” — спущенной сверху кандидатуры Центрального Комитета. Иногда случалось (а это было очень большой редкостью), что творческому союзу везло, если он, этот “комиссар” оказывался к тому же истинно талантливым человеком, Но такое случалось крайне редко, потому что, как правило, “комиссар” в профессиональном плане не должен был владеть даже элементарными азами своего ремесла. Чем слабее, чем бездарнее, тем лучше — тем более предан он будет системе (так считалось). Вспомним председателей или первых секретарей наших творческих союзов, деятелей 50-80-х годов. Как сказали бы гюмрийцы, “Йіу№ Пбх·і” (“плакать захочется”).
Они же, эти самые председатели (или первые секретари) в свою очередь формировали руководящие органы творческого союза: президиум, правление, секретариат, различные комиссии, назначали своих ставленников главными редакторами периодических изданий и т.д. И даже вторгаясь в святая святых — в наш “духовный собор”, то есть в мир литературы и искусства, они без малейшего чувства стыда читали нам “намаз”, оскверняя и извращая духовные ценности, которые наш народ-созидатель хранил веками как зеницу ока даже в условиях отсутствия государственности. Однако наиболее дальновидные из “номенклатурной интеллигенции” уже после смерти Сталина предчувствовали неладное в высших эшелонах советского партийного руководства. Второго Сталина просто не могло быть, и тот, кто сменил его, на порядок ослабил пирамиду власти…
Нередко представители “номенклатурной интеллигенции” сопровождали в “Армении” туристов и, независимо от того, были это американцы или русские, французы или арабы, принимали и возили их по Армении всегда одни и те же лица. И вот мы видим: через большой зал ресторана к банкетным “розовому” или “голубому” залам направлялся писательский интернациональный эшелон во главе с Робертом Хачатряном. И тогда великий поэт произносил им вслед с характерной для него иронией: “Вот наши вождики с китайцами идут хавать на халяву”…
Время от времени я задавался вопросом — а насколько интересно было Жан-Полю Сартру, оставив в стороне Севака или Шираза, проводить время в Ереване с Эдуардом Топчяном или поэтессой Метаксе? Но, увы, такова была наша действительность.
В числе сопровождавших зарубежные делегации неизменно присутствовали председатель Комитета по культурным связям с соотечественниками за рубежом Вардгес Амазаспян, его заместитель Андрей Мартиросян и поэт Ваагн Давтян, менее известные активисты этой организации… А если делегация состояла из пишущей братии, прибывшей в связи с юбилеем какого-либо классика или очередным съездом Союза писателей, то рядом с перечисленными лицами непременно вырастала фигура Эдуарда Топчяна, который долгие годы возглавлял амкарство (сообщество) армянских писателей — в безукоризненно отутюженном костюме с накрахмаленной сорочкой и темным галстуком, он был всегда серьезен, улыбка на его лице появлялась крайне редко. Ведь ему поручили такое ответственное дело, разве тут до улыбки? И потом, в определенных кругах чем меньше говоришь и улыбаешься, тем лучше, а еще лучше — вообще не улыбаться. Поскольку в те годы улыбка, смех, не говоря уже об анекдоте или остроумной шутке, расценивались как прямое проявление инакомыслия. Правда, среди писателей был свой “штатный” секретарь-профессор, отпускающий номенклатурные шуточки и дежурные остроты, но он появился на горизонте уже значительно позже, в годы брежневского застоя, и, надо сказать, проявлял себя с исключительной активностью и присущим ему редким цинизмом (как назвать, к примеру, его поступок, когда в присутствии зарубежных писателей в холле гостиницы “Раздан” он избил Ованеса Шираза?!). И тем не менее именно его можно было лицезреть рядом с Вильямом Сарояном, Расулом Гамзатовым, Кайсыном Кулиевым, Чингизом Айтматовым, Михаилом Дудиным. А до него Эд.Топчяна сопровождали Акоп Салахян, Геворк Эмин, Гурген Борян, Сагател Арутюнян, “номенклатурщики” более мелкого калибра Карен А. Симонян, Микаэл Шатирян, Степан Куртикян, Ваагн Мкртчян, Левон Мириджанян и наконец Левон Мкртчян. Как и прямой “шеф” последнего, Вардгес Петросян, — тот, который на протяжении 15 лет распоряжался судьбой армянских писателей, следя за их каждым шагом своими острыми, лисьими глазками. Впрочем, об этом товарище со школьной “виньетки” Карена Демирчяна стоило бы поговорить отдельно.
Да, в Датском королевстве что-то основательно прогнило, но они об этом еще не догадывались, и потому все это лопнуло за каких-то три месяца в 1988 году…

***
Говорить, что за “столиком знаменитостей” собирались лишь представители артистического, богемного мира, было бы неверно. Этот столик притягивал и старых завсегдатаев популярного в свое время ресторана “Интурист”. Среди них отмечу и друга моего отца, и особенно Ерванда Кочара, Ерджаника Караханяна (Ерджо) — одного из самых опытных водителей нашего города, который совсем недавно ушел из жизни. Это была совершенно уникальная личность: будучи простым шофером, он тянулся к знаниям, к культуре, всегда старался быть рядом с известными людьми и готов был на своей машине бесплатно возить их по республике. К тому времени, когда стали собираться в “Армении”, Ерджо уже успел продать свой автомобиль, кажется марки “Ford-Lesoto”, и сына с дочерью “благополучно” отослать в далекие калифорнии. И вот он часами просиживал и в летнем кафе (рядом с Домом художников), и в зимнем (в ресторане “Армения”). Говорил об искусстве, политике, обычаях старого Еревана… Пил мало, но если наливали, не отказывался. Ерджо считал себя “историком”, и возможно, не без оснований, но я бы назвал его скорее летописцем своего времени. За последние десять лет он написал и издал несколько книг в мемуарном жанре, которые, надо признать, читаются с большим интересом.
В числе постоянных посетителей “Армении” попадались и большие любители Бахуса, точнее, страстные любители водки. Среди них был в свое время хорошо известный старым ереванцам сын МОПР-овского Егора — Роберт, который когда-то возглавлял довольно одиозную контору старого Еревана — Рабис (“Рабочее искусство”). Ну и в период руководства этими шухарными коллективами Роберт пристрастился к выпивке, да так, что в этом деле переплюнул даже нашего Народного артиста Гена. Ну а сколько ежедневно принимал на грудь Ген, было известно только буфетчику Москову из ресторана “Интурист” по соседству с Русским театром.
На трезвую голову Роберт был удивительно тихим и замкнутым человеком, но за те 30-40 минут, пока опустошал пару бутылок водки, он успевал и поспорить, и вспылить, и похохмить, и пофилософствовать: “Какой смысл в жизни без водки?”, “Почему не пьешь? Ты что, тоже из них, тоже оттуда?” — и почему-то устремлял взгляд в сторону входа в ресторан (говорили ведь, что и швейцары “Армении” тоже “оттуда”).
Сын МОПР-овского Егора, дойдя до нужной кондиции, вставал с покрасневшим носом из-за стола, к которому уже приближался другой почитатель Бахуса — полковник Вруйр Акопович. Воистину прекрасный был человек, кадровый военный, сражался на фронтах Отечественной, а после войны служил в Ленинграде. По каким-то причинам оставил в Ленинграде семью — русскую жену и дочку, и приехал в Армению. Здесь повстречался с давним другом, Фадеем Саркисяном, в то время директором “Ереванского научно-исследовательского института автоматизированных систем управления “ЕрНИИ математических машин, который, отлично зная полковника, не только взял Вруйра Акоповича к себе на работу, но даже выделил ему однокомнатную квартиру по соседству с институтом.
Вруйр Акопович, в отличие от других любителей крепко выпить, под градусом никогда не ругался и в драку не лез. Напротив, он от доброты душевной весь как будто светился изнутри. Вруйр Акопович был и умен, и хорошо начитан, но свой внутренний протест против судьбы-злодейки запрятал где-то глубоко, он просто залечивал душевные раны… Шираз, когда был немного навеселе, называл его “Хмбапет Вруйр”. Тот его поправлял, но переубедить Шираза не удавалось: “Позволь мне хотя бы одного настоящего полковника хмбапетом называть”. Вруйру Акоповичу это, конечно, льстило, и он расплывался в улыбке.
Среди знаменитостей “Армении” рекордсменом по выпивке был Народный артист республики Ген, родом из Шуши, потомок знаменитой династии Мелик-Шахназаровых. Блестящий артист, одаренный свыше талантом комика, он всю жизнь играл в Театре имени Станиславского, создал десятки незабываемых образов. Ген говорил исключительно на русском и больше получаса в ресторане не задерживался. Из завсегдатаев “столика знаменитостей” “Армении” он был особенно близок с моим отцом, Вигеном. Ген рассказывал, что в 1890-х годах его мать вместе с матерью писателя Ашота Арзуманяна и моей бабушкой, Софьей, учились в Шуши в местной женской гимназии. Ген был известен и как большой любитель женщин, что, конечно, делало ему честь, поскольку он был уже основательно в летах, но, как и прежде, не останавливался на достигнутом, без устали штурмуя сердца и прочие прелести лучшей половины человечества. И, слава богу, в театре, носящем имя Станиславского, его усилия не пропадали даром. Оставалось только, чтобы друзья за столиком, внимающие его рассказам о похождениях, по примеру режиссера Григора Мкртчяна или Народного артиста Ашота Нерсисяна не воскликнули бы следом за Станиславским: “Не верю!”

***
Своим неповторимым колоритом выделялся народный артист Армении Арман Ананьевич Котикян. Родом из Трапезунда, он чудом уцелел во время геноцида и, добравшись по морю до Марселя, после долгих мытарств обосновался во Франции. Там же начал свою артистическую карьеру в армянских театральных труппах. Перевел с французского комедию Эдмона Ростана “Сирано де Бержерак”, написал небольшое исследование о Фирдоуси. Прекрасный знаток мировой поэзии, он мог часами по памяти декламировать отрывки из Шекспира, Хафиза, Омара Хайяма, Фирдоуси. Поговаривали, что в юности ему была оказана честь держать свечу во время венчания Зоравара Андраника в армянской церкви Парижа по улице Жан Гужон. Сам он, конечно, этот факт категорически отрицал, отлично сознавая, что в соответствующих инстанциях это может быть истолковано как откровенно националистическое деяние, и тогда Арману Ананьевичу уже не удалось бы вырваться из когтей ЧК. Даже будучи сильно подшофе, Котикян никогда не позволял себе ни малейших комментариев, ни тем более анекдотов на политические темы. Но это — только до 1953 года. Уже после развязались языки и у него, и у многих других завсегдатаев “Армении”. К примеру, Арман Ананьевич нашел в себе смелость изречь такую мысль: “Если б у этой страны голова была на месте, она бы сэкономила большие деньги, сознавая, что ей категорически противопоказано производить женские духи или женское нижнее белье — это производство уже десятилетиями налажено во Франции. Вообразите, как, к примеру, благоухали бы московские красавицы, надушившись французской “Шанелью”…”
И тут он уносился в мир воспоминаний о реальных и воображаемых мизансценах своей жизни. А историй с комическим развитием событий у Армана Ананьевича было не занимать. Этот великий артист не был оценен по достоинству. И только после выхода в прокат знаменитого фильма “Тжвжик” с его участием ситуация резко изменилась. С этого момента стоило ему переступить порог “Армении”, все уважительно приветствовали его, а нередко, завидев своего кумира, посылали ему коньяк “от нашего стола вашему”, передавая через официанта: “Даритель просит у товарища Котикяна извинения за то, что вместо тжвжика (жареная печенка) прислал ему коньяк”.

ЕРЕВАНСКИЙ ПАРИЖАНИН: “БОЛЬШЕВИК ТУЖУР БОЛЬШЕВИК”
(Виген Исаакян и его друзья)

Здесь я хотел бы вспомнить о своем отце, Вигене Аветиковиче Исаакяне. В те годы еще не были написаны его замечательные книги “Отец”, “Кочар, Париж, прошедшие дни”. Он работал на киностудии “Арменфильм” на улице Терьяна, с 1936 года — вторым режиссером у блистательного Амо Бекназаряна, а с середины 1950-х годов — режиссером по дубляжу. С годами он сделался мастером своего дела, как мне кажется, лучшей его работой дубляжа можно считать знаменитый фильм Гайдая “Кавказская пленница”. Отец проработал на “Арменфильме” ровно 50 лет, до 1986 года, и за безукоризненную работу был награжден орденом “Трудового Красного Знамени”, получил звание Заслуженного деятеля культуры.
Каждое утро с точностью, которой мог позавидовать диспетчер аэропорта, он был на своем рабочем месте в “Арменфильме”. И в третьем часу дня, когда он заканчивал работу, — направлялся прямо в “Армению”. Виген Аветикович был одним из самых преданных посетителей “Армении”. И, наверняка, один из тех, кто меньше всех говорил, меньше всех ел и пил, зная, что дома его ждет накрытый к обеду стол (мама моя, Белла, прекрасно готовила). К спиртному у него тоже никогда не было особого пристрастия, а пил, как будто дегустировал — не важно, коньяк это или вино. Летом отец предпочитал разбавлять вино водой — скорее всего эта привычка сохранилась у него еще с тех времен, когда он жил во Франции. Вообще он был истинным “парижанином” в Ереване, прекрасно владел французским, в киоске первого этажа гостиницы “Армения” постоянно покупал газету “L’Humanite” (“Юманите”), а в воскресные дни — “Les Lettres francaises” (“Ле Летр Франсез”). Тяга к атмосфере кафе или ресторанов у него тоже была чисто парижского происхождения. “Мужчины в Париже так ленивы, — говорил он, — что по дороге домой им непременно надо передохнуть в одном из ближайших кафе, а парижанки в свою очередь настолько ленивы, что, вместо того чтобы готовить дома обед, предпочитают ходить в тот или иной ресторан с мужем — своим или чужим, смотря по обстоятельствам”.
Вообще Виген Аветикович чрезвычайно любил понятие (“еіС”) миг, мгновение. И этот миг в “Армении” на фоне однообразного ритма ереванской жизни нередко приобретал исключительное значение, будь то беседа с близкими его сердцу закадычными друзьями, или рюмка коньяка с чашечкой кофе, или новое знакомство с интересной личностью — соотечественником из-за границы, например, с Андраником Царукяном, или с известным французским арменоведом Жан-Пьером Маэ, либо с подающей надежды актрисой одного из московских театров, приехавшей на гастроли.
Виген Аветикович обожал блондинок. Один из популярных в то время американских кинофильмов — “Джентльмены предпочитают блондинок”, (с Мерилин Монро) — как будто был назван по его заказу. Отец имел четкую позицию по вопросу о том, что “есть блондинки — и все остальные…” Да, нелегко пришлось моей матери. Или, — чем вам не миг? — встреча с Ервандом Кочаром или Костаном Заряном, с которыми можно было тряхнуть стариной и вспомнить “парижскую” молодость, сравнивая прелести француженок и местных красоток. Им было что вспомнить. Надо сказать, что Виген Аветикович благодаря газетам и передачам французского радио был в курсе событий европейского искусства, в частности, кино.
Одевался он всегда с отменным вкусом (тоже по “парижской” привычке) — сорочка была точно подобрана к костюму, галстук — к рубашке, и все это в условиях тотального дефицита одежды в СССР. Конкретнее, целых тридцать лет, с 1936 по 1966 годы, в Советский Союз импортный товар вообще не завозился, и ничего, кроме одежды местного пошива, достать было невозможно. Так что одеваться со вкусом было совсем нелегким делом.
Хотя Виген Аветикович был не словоохотлив, но именно он задавал “тон” всей компании. Вокруг него, человека с богатым внутренним миром, возникало своего рода поле притяжения, создавалась живая атмосфера, и тем, что успел в жизни познать, понять и увидеть (конечно, в строго дозированных пропорциях), он готов был поделиться со своими друзьями за “столиком знаменитостей”.
Он находился (не важно, были это 1950-е или 1970-е годы) в постоянном противоборстве с советской действительностью. Его любимой фразой, произносимой обычно по-французски, была: “Большевик тужур большевик” (“Большевик остается большевиком”). И все же диссидентом его нельзя было назвать. Просто всем своим нутром, природой — и как личность, и как сын своего отца, и как деятель культуры, — он в корне не принимал этот строй. У него была “стилистическая несовместимость” с советской системой. Он никак не мог смириться с ней — жил в своем мире, где оставались незыблемые ценности и где бескомпромиссно отвергалась атрибутика советской жизни — подхалимаж, взятки, ложь, афера, карьеризм, доносы, расчетливость, алчность.
Его происхождение, а затем воспитание в религиозной школе Мурад-Рафаэлян в Венеции, и, конечно, годы, прожитые рядом с такой сильной личностью, как Варпет, не могли не оставить отпечатка на его характере. Но прежде всего: “Горацио, он человек был в полном смысле слова…” Совершенно непостижимым образом даже в мрачные годы сталинизма ему удавалось сохранить внутреннюю свободу, и именно это обстоятельство, вероятно, не позволяло Вигену Аветиковичу состариться. Он и в самом деле сохранил молодость души до последних своих дней и прожил жизнь длиной в 95 лет. И только на закате жизни — а закат этот воистину можно назвать освещенным солнцем — он написал два романа в жанре мемуаров: “Отец” (1990) и “Париж, Кочар, минувшие дни” (2004). Если человек в преклонном возрасте смог создать такое, значит, старости и вовсе нет, и, наконец, можно утверждать, что вся первая половина жизни нашего героя была прелюдией к его великолепному закату. И в этом временном пространстве неоспорима также роль нашей “Армении”.
“Чаренц говорил мне: “Ах, Виген, ну какого черта Варпета угораздило вернуться сюда, ведь я совсем уже собрался ехать в Европу на лечение, вместе мы там основали бы журнал и вывели бы этих прохвостов на чистую воду!”
“Чаренц как-то сказал мне: “Если бы в 1925-м я каким-то чудом мог предположить, что год спустя (1927, 1 января. — А.И.) не станет моей Арпеник, разве я уехал бы из Венеции?”
“Если не пощадили таких творцов, как Чаренц, Бакунц, Тотовенц, то мы, можно считать, легко отделались, раз смогли вырваться из их смертоносных когтей”.
“В этой стране все напуганы — боятся в Ереване, боятся в Тбилиси, боятся в Москве. Не год, не десять лет, не двадцать… Страх — лейтмотив советской жизни, ее вечный спутник…”
“Проститутку выдает походка, алкоголика — руки, агента спецслужб — выражение глаз”.
— Молчи, Виген! Донесут ведь, настучат… Авик, скажи папе, пусть держит язык за зубами, — строго выговаривали ему друзья — Арарат, Даштенц и даже Шираз, который при всей своей наивности гораздо лучше Вигена представлял ситуацию.
А вокруг кишмя кишели агенты спецслужб — и на киностудии, и в Союзе писателей, и особенно в “Армении”. Они могли появляться за банкетным столом даже с рамой картины великого художника, или с мочалкой в руках для омовения ног того же художника… Довольно долгое время, до 1957 года, их можно было встретить и в нашем саду, и у нас на кухне за кофейным столом, в приемной Варпета, и даже в его служебной машине.

Окончание следует.

Авторизированный перевод
с армянского
Лилит ЕПРЕМЯН

На снимках: знаменитый валютный бар; отец и сын Исаакяны, 2004 г.; Уильям Сароян, Ованес Шираз и Серо Ханзадян.

 

Авик ИСААКЯН