“Да, я с детства такой — то буйный, то мрачный…”

Архив 201215/03/2012

Армения и весь армянский мир отмечают 115-летие великого Егише ЧАРЕНЦА (1897-1937). Блистательный поэт стал одной из главных жертв сталинского террора. Сейчас трудно сказать, как бы развивалась армянская литература, если бы с ним не расправилась адская машина уничтожения. Определенно иначе — влияние Чаренца, талантливейшей, многогранной Личности, было чрезвычайно сильным. Чаренца не только не смогли уберечь, но даже после гибели в течение многих лет имя его тщательно вымарывалось из армянской действительности. Именно поэтому многие страницы жизни поэта окутаны тайной, да и в наше время не исследованы полностью.

Особенно ранние годы. Читателей, без сомнения, заинтересуют отрывки из воспоминаний Арама Чебаняна, соученика Егише Согомоняна, будущего Чаренца. “НВ” благодарит журнал “Литературная Армения” за предоставленный материал.
…Мы были мальчишками в революционный 1905 год и произошедшие события ярко запечатлелись в нашей памяти. Они разворачивались в Карсе так же бурно, как и по всей России. Начался год восстанием саперного батальона и частей крепостной артиллерии Карсского гарнизона, но они были окружены и изолированы другими войсковыми частями. Егиш жил у подножья крепости и был очевидцем этих событий.
Большевики выступали в Летнем саду. Со всех концов стекался народ их послушать. Среди толпы были и солдаты гарнизона. Большевики разбрасывали листовки, мальчишки поднимали их и раздавали взрослым. Тогда я впервые приметил среди других живого, подвижного мальчишку. На его худеньком личике сверкали искрометные глаза. Я обратил внимание, как быстро он собирает листовки, их уже в его руках была целая пачка. Это был Егиш.
Но нас интересовали и выступления ораторов. Ступеньки у входа в Летний сад были превращены в трибуну. Сюда один за другим подходили большевики. Вдруг вдали на высокой, широкой лестнице показалась грузная фигура старика губернатора фон Парнау в сопровождении свиты.
На “трибуне” стоял молодой большевик и говорил с большим воодушевлением. Он заметил губернатора и воскликнул: “Вот идет охранник царской власти! Долой самодержавие! Долой царя!”
Надо было видеть восторженное лицо будущего поэта. Он вторил большевику: “Долой!” На него поглядывали взрослые. Медленно спустившись по лестнице, губернатор двинулся по длинной аллее к “трибуне”. За ним шеренгой следовали солдаты. Губернатор приближался, а молодой большевик, не дрогнув, продолжал свою речь.
Но мне пришлось в этот знаменательный день изумиться еще раз. Егиш, который меня так заинтересовал, шел уже молча, его оживление пропало. Он погрузился в какую-то думу. Несколько лет спустя, когда он сел рядом со мной за парту, я поделился с ним своими наблюдениями. Он, смеясь, ответил: “Да я с детства такой, то буйный, то мрачный, когда одолевает тоска”. Большевики сделали свое дело — заронили искру, зажгли любовь к свободе в талантливом мальчике. Таков был Егиш, то чрезмерно порывистый, то крайне задумчивый…
Реальное училище, где мы учились, находилось в новой части Карса, вполне европейской, с широкими прямыми улицами, с многоэтажными домами. Здание училища было не казенного типа: просторные коридоры, светлые классные комнаты, учебные кабинеты.
Нашим классным руководителем был учитель Таслахчян, очень милый человек. Чаренца он посадил рядом со мной, так как неспокойный по характеру Егиш трудно уживался с товарищами, а я умел с ним ладить.
Егиш обычно не слушал уроков закона божьего. Преподавал его нам учитель Персугян, горький пьяница. У него была манера пощипывать свои редкие усы во время рассказа. Егиш эту его манеру “перенял” по-своему. Он ломал пополам перо и вставлял его в щель на парте, потихоньку пощипывал пальцем, и получались звуки камертона. Учитель замечал, кто издает эти звуки, но Егиш спокойно отвечал, что это “божье явление”.
Издевался он и над учителем рисования Федоровым, ярым монархистом. Мы все его боялись, очень уж он был желчный. Мы старались не показываться ему на глаза, один Егиш не боялся. Когда учитель проходил по улице, кричал ему вслед: “Боже, царя похорони”. Монархист Федоров приходил в бешенство, пытался найти крикуна, но он ловко от него прятался.
Егишу все давалось легко, но временами он был бесконечно далек от того, что объяснял преподаватель. Коварный Вагнер ловил его на невнимательности и задавал вопрос к своему объяснению. Однажды, сильно рассердившись на него, выкрикнул любимую фразу: “Тебе не здесь учиться, а водовозом быть!” Егиш моментально вспыхнул и ответил: “Вы сами водовоз!” Класс замер. Розовые щеки Вагнера побагровели. Он так заорал, что на крик прибежал классный надзиратель. Егиша вывели из класса. Но продолжить урок учитель не смог. Класс гудел. На педсовете стоял вопрос об исключении Егиша из училища. Досталось ему сильно и от отца, но защитников у Чаренца оказалось много и среди лучших педагогов заведения. Так что он был условно оставлен в училище.
Егиш писал стихи, в которых я слабо разбирался. Я ему говорил: хватит писать, идем со мной показывать опыты. Он послушно шел и принимал горячее участие — порой и опыты по физике увлекали его. Самым любимым предметом Егиша была русская литература.
Чаренц часто поражал нас, учеников, своей памятью. Легко и быстро он усваивал любое произведение русских поэтов. Знал наизусть всего Пушкина, Лермонтова, Кольцова. Но когда появлялась тоска в его глазах, для меня непонятная, он начинал декламировать Надсона.
…Как Егиш любил природу, как ее по-своему переживал, мы все почувствовали, когда совершили поездку в Сарыкамыш.

У подножья Соганлугского хребта в огромной котловине расположен Сарыкамыш. Весь Сарыкамыш стоит в сосновом лесу. Здесь находился большой гарнизон русских войск, в гости к ним и приехали мы, ученики реального училища. Нас повели в гарнизонный летний клуб, находившийся посреди соснового бора, где мы резвились весь день.
Егиш первый раз увидел сарыкамышский лес — вершины и склоны гop, окаймленные хвойными деревьями. Стал неузнаваем, он словно опьянел, такое волнение вызвали в нем могучие сосны, одна другой красивее и выше. Красота леса пробудила в нем поэтическое настроение, и он начал читать, не останавливаясь, стихи армянских и русских поэтов. Многие стихи я услышал впервые из его уст. Я только дивился его памяти — когда он успел прочесть их да еще заучить наизусть! Дивились все ученики и просили, чтобы он читал еще и еще.
…Во время летних каникул 1913 года мы двинулись в путь. Нас было четверо: Егиш, Чаушян, Оганов и я. Поездом доехали до железнодорожной станции Башкажикляр, где и переночевали. Рано утром, на заре, мы двинулись пешком по направлению к Ани. Шли легко, бодро. Молодость брала свое. Шли целый день. Пришлось заночевать в деревне, находящейся уже недалеко от развалин Ани. Следующим утром мы достигли нашей цели — развалин когда-то могучего города.
Все поражало наше воображение, все вызывало удивление: грандиозные городские стены, ворота, разрушенные храмы, дворцы, крепость. В Ани в то время работал академик Марр. Мы с ним познакомились. В музее, организованном им лично, он показывал нам найденные при раскопках статуи, посуду, золотые браслеты, монеты. Мне особенно запомнилась статуя царя Баграта с моделью храма в протянутой руке (ныне статуя хранится в Ленинградском Эрмитаже). Запомнилась эта скульптура, потому что Егиш задавал академику бесконечные вопросы. Лицо Егиша стало серьезным, исчезло шаловливое настроение. Мне в голову никогда не приходило задавать вопросы о Багратидах, о городе Ани. Для меня Багратиды интереса не представляли. Разинув рот, я внимал тому, как смело Егиш вел разговор с академиком, удивляя ученого своими знаниями. Марр спросил у Егиша, сколько ему лет, как его фамилия, где он учится. Академик явно заинтересовался худеньким юношей.
Продолжая ходить по руинам, Егиш заглянул в подземный ход “гидан-гялмаз” и смело вошел в подземелье. Мы пошли за ним, но вскоре испугались окружившей нас темноты, вернулись обратно и стали звать его. Наконец он вышел угрюмый, молчаливый и все дальнейшие прогулки по развалинам совершал в мрачном настроении.
Закончилась наша прогулка по Ани неожиданно. Около небольшого круглого храма с изящными, наполовину отсеченными колоннами Егиш вскрикнул, наступив на траву, и отскочил. Из-под его ног выползла маленькая гюрза. Мы все испугались и убежали. Отбежав на безопасное расстояние, оглянулись. Егиш успел схватить камень и попал в голову гюрзы. Он спокойно пошел к нам навстречу и рассмеялся: “Ну и мужчины! Зачем убежали? Гюрза нас не укусила бы”.
Уже был вечер, когда мы заторопились: решили вернуться в ближайшую деревню, чтобы заночевать. Утром нам предстояло идти пешком до железнодорожной станции.
Егиш был на удивление тих, задумчив, он был полон впечатлений от поездки. Иногда делился своими мыслями, чаще молчал. Опять в его глазах была гнетущая тоска, и наконец — один-единственный раз! — он воскликнул: “Эх вы, беззаботные! Вы счастливее меня, вас не грызет тоска, не ужасает мысль, что вся Армения в развалинах, как этот некогда могучий город Ани…”
…В 1914 году в связи с началом военных действий Карсское реальное училище перевели в Тифлис, и я уехал из Карса, а Егиш остался. Я больше с ним не встречался. Судьба сложилась так, что нам пришлось скитаться по разным жизненным дорогам, и я узнавал о Егише только по рассказам людей, которые с ним встречались.