Чтобы помнили!

Архив 201121/07/2011

Андрей Эшпай, известный композитор, однажды вспомнил Аллена Даллеса, шефа американской разведки. По поводу СССР шеф сказал так: “Эту страну, — сказал Аллен Даллес, — невозможно победить, ее надо развратить”. — “По-моему, — развил мысль разведчика композитор, — усилия телевидения в этом направлении продолжаются”. Сегодня, — добавим от себя мы, — речь должна идти не о продолжении усилий, а о параде победы.

Самый эффективный способ развращения — стирание памяти. Если не полная, то хотя бы частичная. Когда забываешь факты, события, даты — это еще начало, полураспад, распад это тогда, когда из памяти уходят имена: родных, друзей, близких, соратников, просто хороших людей. Но не только. “Прощайте врагов своих, но не забывайте их имена”, — говорил Джон Кеннеди, а уж с врагами у президента проблем не было. Так вот, когда беспамятство образует черную дыру, дыра рано или поздно засасывает, и тогда: был человек — стал манкурт. Существо без корней, без роду, без племени, без мозгов, с одним только желудком.

До 1996 года поголовье манкуртов не превышало допустимых пределов, но затем стало угрожающе расти. Почему? Думаю, еще и потому, что в 1996 году не стало актера Леонида Филатова, пошедшего на неслыханную по нынешним временам бестактность — восстановление памяти. Кто же сегодняшним днем, в трезвом уме да при нашей разухабистой жизни будет вспоминать тех, кто был когда-то и что было когда-то? “Я просто чувствовал: отходит, отсекается огромный пласт жизни. Мы этим дышали, и я не хотел тот воздух отпускать… Раз в сегодняшнем дне плохо, надо поискать, что было вчера. А единственное, что вчера было хорошо, — это люди”. Телепередачу “Чтобы помнили” Филатов придумал как раз для этого.
Тут автор пролог завершает и приступает, собственно, к историям.
Когда живешь в Ереване долго и с любовью, а потом уезжаешь, но не с концами, ощущения неловкости от вынужденных пауз не испытываешь. Когда возвращаешься в Ереван с такой же любовью, происходит другое: возникают и стоят перед глазами лица, события и встречи разного времени, по разному поводу и с разным результатом.
Все это приходит в голову при пеших прогулках, на рассвете и непременно в одиночестве. Только ты и город, больше никого. Он уже вроде не спит, но еще и не проснулся, потому раскрыт, честен и откровенен. С ним можно разговаривать, а он готов слушать. И вот, проходя по улице, площади или скверу, мимо домов, фонтанов или перекрестков, замечаешь не просто архитектурно-ландшафтные прелести, а вспоминаешь людей, которых видел на этих улицах, встречался в этих домах, сталкивался на этих перекрестках. Лица всплывают сами по себе, понятные и близкие как фотографии из семейного альбома, а имена звучат словно музыка, которую хочется слушать.
Именно поэтому автор берет на себя смелость говорить о людях и называть имена больше и чаще, чем стал бы делать в другом случае, но с большим, во всяком случае для него, удовольствием. Потому что имена — дорогие. Как для отдельно взятого автора, так и, если брать шире, для всего Еревана в целом. Во что хотелось бы верить.
…Вот улица имени Амиряна, однако, имя Амиряна здесь ни при чем. На памяти другие имена. Норик Казарян, жизнелюб и острослов, Юра Петросян, крутой профи уличных разборок, по логике жизни оказавшийся в полковниках милиции, Паруйр Абрамович Сейранян, декан, главный для студентов человек, Инна Навасардян, мастер спорта. Помню ее очень смутно, но помню: высокая, стройная как шпага. От нее и погибла: во время тренировки у соперницы с кончика оружия соскочил шарик и клинок вошел в сердце. С нелепой смертью мы, совсем еще молодые, столкнулись тогда впервые. И вообще, относились к ней удивительно легко, по принципу “Все умрут, а я останусь”. Когда в некрологах сообщали: “В возрасте пятидесяти лет скоропостижно скончался…”, нам казалось, что пятьдесят это предел, край, точка… Шестьдесят — неприлично много, и чего тут горевать, пожил, и хорошо, дай жить другим. Правда, ни к Инне, ни к нашей однокурснице Белле Карапетян, ушедшей из жизни чуть позже, это не относилось. Наверное, потому что легко примерялось на себя.
…Оставим филфак на Амиряна, перейдем улицу и пройдем чуть дальше, в сторону гостиницы “Ширак”. Рядом — школа имени Мравяна. Если по сути, то во всех смыслах средняя. Не элитная Пушкинская, не строгая Дзержинского или непонятно какая имени Маяковского, поделившаяся в 1955 году с нами своими ученицами (до того обучение было раздельным), нет, ничего похожего — это школа имени Мравяна, и этим сказано все.
Кто не видел товарища Маляна (обращения по имени-отчеству гвардии капитан не терпел), фронтовика, учителя географии, тому не понять, что такое бесконечная преданность делу. Кто не зубрил немецкий у геноссе Хачатряна, потерявшего на войне ногу, тому не понять, почему обучение языку Гете и Гейне начиналось с “Хальт!”, “Хенде хох!” или “Гитлер капут!” (Позже Севак Рубенович взялся преподавать математику, говорят, получалось лучше.) Кому повезло учиться литературе у Анны Христофоровны Мурадовой, тому не надо объяснять, откуда у учеников берутся любимые учителя и любовь к литературе.
Прошло много лет, иду по городу с дочерью-пятиклассницей. То и дело попадаются знакомые. — Это кто? — интересуется дочь. Объясняю. — А это? Даю справку. Получается, большинство ереванских знаменитостей: ученых, спортсменов, партийных начальников, министров со своими заместителями и т.п. — выпускники школы Мравяна. А вскоре и спрашивать не надо: откуда цвет армянской нации, понятно и пятиклассницам.
Называю родные и близкие имена. Эдик Шаапуни — декан Института имени Брюсова, Нерсес Сорокин — министр, Юра Газарян — блестящий инженер-проектировщик и первый из моих настоящих друзей, Лева Бегларян скончался совсем молодым. В начале месяца, уже здесь, в Монако, узнал о кончине Роберта Авакяна, одноклассника, профессора юриспруденции, замечательного парня. Стало очень больно.
Выходим на бывшую Красноармейскую. Самое примечательное на ней — здание горсовета (не путать с сегодняшней мэрией!). Память подсказывает имена столичных градоначальников. Мой отсчет со времен Гургена Пахлеваняна, с которым по разнице в возрасте не пересекался, общался уже с сыном, Кареном, когда тот возглавлял Олимпийскую базу в Цахкадзоре.
В общем-то градоначальников в Ереване было много. Самый яркий советского периода, конечно же, Георгий Асратян, превративший провинциальное и пыльное нечто во что-то удобоприемлемое. Но даже он все равно оставался в Ереване вторым. Главным всегда считался первый секретарь горкома, и память выстраивает в цепочку теперь уже их: Арамаис Аренц, Ованес Багдасарян, Бадал Мурадян, Людвиг Гарибджанян и, наконец, мой друг, Миша Минасбекян (слава Богу, жив-здоров), человек, вполне соответствующий принципу Стива Джобса, основателя APPLE: “Важные решения — это не то, что делаете, а то, что решили не делать”. Из того, что Минасбекян (тоже, кстати, мравяновец) не делал: он не строил из себя генерал-губернатора (хотя дед был как раз в этом статусе), не брал и не давал взяток, не заглядывал в глаза начальству и, самое главное, не позволил пролиться крови в смутные времена бунтующего Еревана.

…Рядом с горсоветовским зданием — другое, очень похожее внешне, но разное внутри. В нем редакции республиканских и корпункты центральных газет. На первом этаже аналог московского “Крокодила”, журнал “Возни” во главе с мягким и интеллигентным Гиги Григоряном, известным в свое время драматургом. Второй этаж отдан газете “Коммунист” под руководством товарища Сырцева, воплощавшего в жизнь суть и смысл коллективного организатора и пропагандиста. Когда автор пришел сюда работать, заместителями главного были Александр Саакян и Карен Калантар. И тот, и другой встретили новобранца по-доброму, многому научили. Да и вообще, хороших журналистов в редакции было больше, чем дураков: отличный фотокорреспондент и прекрасный друг Вазген Касабян, заведущий отделом партийной жизни Игорь Мильгром, спортом ведал Степан Гарибян, экономическими вопросами Анатолий Шкулев, культурой — Левон Киракосян…
Две комнатки на том же этаже занимала редакция “Айастани ашхатаворуи” (клон московской “Работницы”) с громогласной Анжик Чилингарян впереди, а также “Гарун”, который — вы уже догадываетесь — повторял знаменитую “Юность”.
На верхотуре дома символом нерушимой дружбы народов СССР парила выходившая на азербайджанском “Совет Эрминистаны”, и все вместе, армянские, русские, не говоря уже о курдской, все, во главе с главным официозом Армении “Советакан Айастан”, были обязаны перепечатывать любые публикации из “Правды” и “Известий”. Причем не откладывая, на следующий же день. Потому как голос партии и правительства всей страны.
Это ставило собкоров центральных газет в особое положение. Не то чтобы приподнятое по отношению к другим коллегам (хотя здесь тоже многое зависело от человека), но обязывающее постоянно подтверждать свой высокий класс в сочетании с порядочностью, что давало право стать членом клуба элитной журналистики. Такими, собственно, и были многие мои друзья-коллеги: талантливый во всем Иосиф Вердиян, незабываемый Саша Саваян, острослов и жизнелюб Владимир Шахназарян, добрейший Исай Джанполадян, эрудит и тонкий знаток футбола Арсен Какосян, всегда подтянутый Алеша Ахумян… А еще раньше, до меня, были Борис Мкртчян в “Известиях” и Гурген Аракелян в “Правде”, а до Аракеляна — Геворк Айрян.
Неувядающая особенность ереванского характера, соседствующая с одноименной болезнью. Стоит только назвать одно имя, как тотчас, немедля, как в случае с домино, но, наоборот, костяшка не падает, а встает второе, пятое, двадцать пятое имя. И так до бесконечности. Называется — ассоциативная память. Вот пример.
Утренний променад приводит к дому на Московском проезде. Дом, в котором жил Гарегин Севунц, писатель, автор романа “Тегеран” и не только. У Севунца двое детей: сын Леонид и дочь Агнесса. Леонид военврач, был женат на нашей однокурснице Алле Тер-Акоповой. Агнесса, она тоже с филфака, вышла замуж за Арама Зурабяна, замечательного парня и директора одного из ереванских НИИ. Сын Агнессы и Арама — Левон. Левон — давний и преданный сподвижник Тер-Петросяна, которого я не люблю (чисто по политическим мотивам, это не может распространяться на Левона, потому что Левон — сын Агнессы и Арама.
Агнесса работала на “Арменфильме” просто редактором, а главным был Лева Будагян. Здесь ассоциативная память уходит вбок и фонтанирует новыми именами. Музыкальный редактор той же студии Марина Берко с мужем, дирижером Арамом Катаняном, не раз встречались с Севунцами за одним столом. Левон Будагян жил на Комитаса, по соседству с режиссером Арманом Манаряном. Тот в свою очередь квартировал в соседнем подъезде с одним из сыновей Виктора Амбарцумяна и Инессой Мариносян, а она, если кто не знает, родная сестра Марата Мариносяна, второго после Нерсеса Каграманова, директора Ереванской телестудии. Позже Марат стал преподавать в театральном институте, где, как вы знаете… Словом, что такое ереванская болезнь, вам уже понятно.
…Так идти по Еревану и вспоминать можно бесконечно долго: по каждой улице, дому, двору — поштучно. Все свои, все твое, все в тебе. Но прежде чем завершить, еще три имени, самых близких автору — ближе только родители, дети, внуки. Это мои друзья, которых было семь. Первым ушел Виген Карапетян, затем Эдик Маркаров, в начале лета приехал проводить в последний путь Леву Казаряна. Все трое — с филфака на улице Амиряна.

Эпилог
Все живые будут старыми. Все старые перестанут быть. А Ереван останется. Как что? Если никто никого и ничего не будет помнить, это уже не Ереван, а просто город, просто место жительства, просто территория. Чтоб остаться Ереваном, надо, чтобы помнили.
Лазурный берег, Франция