Что осталось на трубе?

Архив 201129/11/2011

Самым кассовым из искусств является кино. Не свое — зарубежное. Свое давно и безоговорочно в загоне. Вот цифры по России, которые вряд ли сильно отличаются от цифр, которые по Армении: за последние два года доля российского кино в прокате упала вдвое и теперь не превышает десяти процентов.

 

Называть Армению страной продвинутого кинематографа автор не стал бы даже в лучшие для “Арменфильма” времена, но то, что тогда выходило на экран, не стыдно было смотреть самим, показывать другим и даже возить на международные фестивали. Так было. Все прошло как с белых яблонь дым… Почему?
Средний голливудский проект размещается сегодня в пределах сорока миллионов долларов. Таких денег для кино у нас нет и неизвестно, когда будут. Но вот вам другой расклад. В свое время Сидни Люмет, американской режиссер, снял фильм “Двенадцать рассерженных мужчин”, навсегда вошедший в историю мирового кинематографа. В фильме нет ничего дорогостоящего, кроме двенадцати замечательных артистов. Люмет репетировал с ними всего две недели и кончил дело за каких-нибудь двадцать дней. Было сыграно триста шестьдесят пять сцен, во всех бьется мысль, бурлят чувства и почти все сцены оператор снял с разных углов. Как говорится, кадры решают все! Когда нет денег, тем более. Почему бы и нам не попытаться?
Но вот другая беда — у нас, получается, нет не только денег. Представьте: для подъемного на сей момент малобюджетного фильма вдруг понадобилось не двенадцать, не десять и даже не семь, а предположим, всего пять, но высококлассных актеров. Откуда их взять, кем заполнить пять белых пятен при условии: Армена Джигарханяна забыть, уехавших за океан не вспоминать, будущих звезд не предлагать. Что осталось на трубе? Пять белых пятен. Если не говорить о Сосе Саркисяне, которому уже давно не сорок и даже не пятьдесят.
Грустно, но идем дальше и приходим уже к тому, что сегодня в Армении нет не только тех, кто мог бы ставить, снимать и играть, но и смотреть тоже. (А зачем в таком случае снимать и играть?) У нас почти не осталось людей, отличающих подделку от истинного, вникающих в суть явлений, не утративших вкус к прекрасному, сохранивших интерес к искусству, и это, пожалуй, самое скверное. Превращение активно мыслящего народа в серую биомассу практически завершено, в чем помимо страшнейшего из искусств повинно и бездарное просвещение, которое по форме есть, а по существу — ничего подобного. По доле расходов на образование на душу населения Россия, к примеру, в прошлом году заняла сто семнадцатое место в мире после Турции, Панамы и Сьерра-Леоне. Отсюда ветер в голове, пустота в душе, треск костей и вой сирен с экранов.
Это многих тревожит: родители (речь в данном случае о России) уже не раз обращались к властям с просьбой оградить их детей от сцен насилия, секса и другой пошлости в кино, на телевидении, а теперь уже и в книгах. В этом отношении примечательно открытие нового книжного магазина в центре Москвы. Открывая, решили: ассортимент — только избранное, бульварное чтиво, макулатура и случайные издания, пусть даже массового спроса, по определению не допускаются. Ставка только на качество.
Сделать то же самое в кино труднее, но возможно. Еще в тридцатых годах прошлого столетия кинематографисты и прокатчики США приняли так называемый Кодекс Хейса. Подписавшие взяли на себя обязательства не снимать фильмы, подрывающие нравственные устои общества и склоняющие симпатии граждан на сторону преступников. Американцы свое слово держат: для внутреннего пользования — преимущественно высокохудожественное и морально устойчивое, для зарубежных пользователей — большей частью незамысловатая голливудская дребедень.

Не будем обвинять Голливуд — он делает деньги? А что делаем мы? Казалось бы, покупай и показывай первоклассное (из того же американского кино), а еще лучше, делай хорошие фильмы сам. Между тем покупают отборную гадость, смешивают ее с доморощенной мутью и получается то, что получается: нескончаемый мордобой с воем сирен и со стонами всесторонне удовлетворяемых “телок”. Потом губернатор дубасит женщину в ереванском отеле “Марриотт”, а мы удивляемся — откуда это? Оттуда! От вспрыскиваемой с экранов жестокости, приводящей к хамству, мракобесию и тому подобным гадостям. Тут тот случай, когда на добровольное самоограничение положиться нельзя, когда самозащита без оружия не срабатывает, и тогда оружием защиты от потери морали и падения нравов должно становиться государство. Не становится.
Поставить точку и прекратить геноцид культуры никто не берется — боятся прослыть недемократичными. Вместо решительных мер по очищению от скверны высоколобые рассуждения и набор розовых пожеланий, выполнение которых зависит от доброй воли автора. А если ее нет? Что тогда? Тогда посмотрите на Запад, оплот демократии.
Смотрите не только на экран. Посмотрите на Уолл-стрит, на улицы других городов Америки и Европы. Да, отстаивать свои права там позволено всем: толстым, тонким, голым, белым, черным, велосипедистам, бегунам и пешеходам. Но только в рамках Закона. Каждый шаг в сторону нарывается на решительный отпор, любой вызов устоявшимся правилам вызывает суровое осуждение. Нельзя смаковать избиение женщин и детей, нельзя показывать во всей красе голых див, называть афроамериканцев неграми, нельзя героизировать преступников. Ни в жизни, ни в кино. Нельзя — и точка!
И знаете, почему срабатывает? Потому что неповиновение наказывается. Вплоть до прямого соприкосновения с дубинками. И в жизни, и в кино.
Москва